– Знакомьтесь, – говорила Татьяна Николаевна, проводя своих спутников по залу и легко кивая всем собравшимся: – Наталья, Кассиана, Ольга Вильгельмовна и с нею, как нарочно, Вильгельмина, – я не шучу! А вон та роза в розовом – Аннет Роговцева, моя лучшая подруга. Была еще Стефания, но она дезертировала с поля боя. Впрочем, остался подранок – к нам направляется господин Сурик собственной персоной. Между нами, – она коварно коснулась губами штофрегеновского уха, – Сурик влюблен не то в Вильгельмину, не то в Аннет, всякую неделю это меняется; а Стефания неравнодушна к нему и к гусару Павловскому.
С этим Татьяна Николаевна выпустила руки друзей и направилась к Аннет, а Кокошкин со Штофрегеном остались посреди зала на всеобщем обозрении.
Зал был большой, сильно вытянутый в длину. Часть его занимали столики с закусками, уже изрядно подъеденными, часть – карточные столы, числом три. Ближе к окнам находились кресла в модном стиле “космический ампир”, то есть имитирующие кресла пилотов, но с непременным “львиным” барельефом на спинке выше головы.
В центральной части зала танцевали три пары, в том числе гусар Павловский.
Музыканту вдруг надоела мазурка, поэтому он нажал кнопку на пульте, висящем у него на поясе, и буквально сбил в воздухе только что подпрыгнувшего гусара. Павловский бессильно дернул ногами в лаковых сапогах и опустился на паркет. Его дама, чувствуя себя глупо, покраснела и надула губы, однако Павловский, как бывалый офицер, ничуть не смутился, поклонился ей и отвел к креслам.
Некоторое время слышны были лишь приглушенные голоса карточных игроков да шуршание платья обиженной дамы, которая все никак не могла устроиться в креслах удобно. Затем смычок подпрыгнул в руке музыканта, и начался галоп. Тотчас Павловский подхватил другую даму и заскакал с ней по кругу. Спустя минуту к ним присоединилась вторая пара. Кокошкин тщетно искал глазами Татьяну Николаевну – она куда-то скрылась, и в конце концов пригласил Вильгельмину.
Иван Штофреген остался один и отошел к окну, оглядываясь по сторонам с удовольствием. Штофрегену вообще нравились петербургские дамы с их холодностью и забавным в женщинах высокомерием, особенно в том, что касалось искусств и наук. Когда какая-нибудь красавица с мраморными плечами и локонами, прихваченными диадемой, рассуждала о добыче нефти на далекой колониальной планете, у Штофрегена просто дух захватывало.
Однако же царскосельские дамы даже петербурженкам давали сто очков вперед. Ибо царскосельская дама – почти то же, что и петербургская, но в более чистом, концентрированном виде. И наиболее совершенным воплощением этого идеала предстала Штофрегену Татьяна Николаевна Терентьева-Капитонова…
“Нужно подкупить этого, в потном бархате, – подумал Штофреген, озираясь на музыканта. – На физиономии его гнусной написано, что вальса он по доброй воле играть не станет…”
Однако выполнить свое намерение он не успел. К нему с двумя бокалами шампанского приблизился господин лет тридцати, в штатском, чуть располневший, но очень миловидный и приятный. Под глазом у него видна была кровоточащая царапина, и по этой примете Штофреген мгновенно опознал в нем пострадавшего господина Сурика, “подранка” Стефании.
– Прошу принять, – произнес господин Сурик. – Сегодня у нас запросто. У Сидора Петровича выходной.
– Да, слыхал, – отозвался Штофреген, с благодарной улыбкой принимая бокал. – Вы, стало быть, господин Сурик.
– Кажется, все последние новости этого дома для вас уже не новость, – усмехнулся Сурик. – Мадемуазель Стефания изволила метнуть в меня картами. – Он прикоснулся к веку. – Спасибо хоть глаз не вышибла.
– С одним глазом вы, возможно, показались бы ей более романтичным.
– Полагаете, для того чтобы завоевать благосклонность Стеши, мне нужно обзавестись всеми атрибутами пирата – повязкой на глазу и деревянной ногой?
– Не забудьте попугая.
– Хорошо бы попугаем и ограничиться, – вздохнул Сурик.
– Не выйдет, – засмеялся Штофреген. – Мадемуазель Стефания в том возрасте, когда полумеры и компромиссы воспринимаются как оскорбление… А кстати – точнее, некстати, но все-таки, – вы не знаете, кто этот милый скрипач?
– Скрипач? – Сурик удивленно оглянулся, как будто только что узнал о существовании в зале музыканта. – Ах этот… Это Венечка Зудин, студент музыкального училища. Его господин Терентьев часто приглашает, чтобы он зарабатывал себе на учебу. А что, желаете у него танец заказать? – не без проницательности спросил Сурик.
Акварельный румянец украсил Штофрегена, но он нашел в себе мужество кивнуть.
Сурик хмыкнул:
– Попробуйте!.. Но только если вы Венику не понравитесь, никакого танца не будет. Он – музыкант, а вы – шаркун паркетный, здесь своя иерархия. Ему дела нет до того, что вы подпоручик.
– Неплохой музыкант, кстати, – заметил Штофреген.
– Ну, попробуйте, попробуйте, увидите, какой он неплохой. – И Сурик с улыбкой отошел к креслам.
Штофреген приблизился к скрипачу и занял позицию сбоку, поглядывая на него исподлобья. Время от времени он потягивал шампанское. Скрипичная музыка, властвующая над приглушенной оркестровой записью, доносившейся из звуковоспроизводителя, в сочетании с шампанским произвела на Штофрегена странный эффект: он как будто начал глядеть на мир сквозь разноцветный прозрачный шарик.
Галоп продолжался еще какое-то время, а затем скрипач смилостивился над задыхающейся Вильгельминой и остановил музыку. Гусар Павловский бодро повел свою даму к столику с шампанским, а Кокошкин принялся разгуливать взад-вперед, почти не слушая быструю болтовню Вильгельмины.
Венечка сказал отрывисто:
– Мне не нравится, когда на меня так пристально смотрят. Мешает сосредоточиться.
– Прошу прощения, – отозвался Штофреген.
– Вы небось ждали, пока я закончу, да? – продолжал Венечка. – Глазами меня нарочно сверлили, чтобы поскорей остановился?
– С чего вы такое взяли? – удивился Штофреген.
– И, между прочим, пить спиртное при слушании музыки – дурной тон! Вы не в ресторане! – не унимался Венечка.
– Стало быть, просить вас о вальсе – дело безнадежное? – сказал Штофреген спокойно.
– Что? – дернулся Венечка.
– Мне нужен вальс, – пояснил Штофреген. – И я хотел попросить вас сыграть что-нибудь… подлиннее…
– Музыку, стало быть, на аршины измеряем, – вздохнул Венечка.
– Скорее, на версты, – примирительно поправил Штофреген.
– Принесите мне выпить, – распорядился Венечка. – Сегодня у Сидора Петровича выходной, а из гостей никто не додумался, что музыкант может страдать от жажды.
– Шампанского?
– Разумеется, – Венечка дернул бархатным плечом. – Если бы я хотел воды, то попросил бы “попить”, а не “выпить”.
– Как же недопустимость сочетания музыки и спиртного?
– Одно дело – слушать, другое – исполнять, – сказал Венечка. – Играть вальс без шампанского – все равно что крахмалить рубашку картофельным пюре.
– Странные у вас сравнения, – сказал Штофреген. – Стоит ли мне надеяться?
– На вальс? – Венечка поморщился.
Штофреген раздобыл ему полный бокал шампанского и подал. Венечка жадно начал пить и скоро вернул пустой бокал.
– Мне на самом деле никто шампанского не подает, – признался он. – Даже Сидор Петрович. Мне ведь пятнадцать лет. Господин Терентьев считает, что в моем возрасте употреблять рано.
– Вероятно, он правильно считает.
– Ха! Если бы я был гусаром или хотя бы его племянником, он бы иначе думал.
– А вы, простите, не родственник?
– В этом доме полно родственников, – сказал Венечка. – Я племянник Сидора Петровича. Спасибо за шампанское, правда. Вальс, говорите?
– Да, и подлиннее.
– Есть у меня один… – Венечка быстро набрал число на пульте. – Недавно в училище готовили. Моя курсовая работа. Заодно и послушаете.
Как и предполагал Штофреген, при первых же звуках вальса Татьяна Николаевна выпорхнула из-за карточного стола, где она заменяла пострадавшего господина Сурика. Она остановилась посреди зала, чуть растерянная, и тут Штофреген возник рядом, обвил рукой ее талию и потянул на себя. Она сдвинулась с места, переступила атласными туфельками, и вдруг весь мир пришел в плавное движение. Женское колено касалось колен Штофрегена, чтобы, теряясь в складках платья, тотчас исчезнуть и снова вернуться, мгновение спустя. Лицо Татьяны Николаевны было безмятежным, глаза глядели так спокойно и серьезно, словно она не вальсировала с царскосельским гусаром, а читала какую-то душеполезную книгу, вроде “Наставления благочестивым девицам”.
– Вы любите пускать мыльные пузыри? – спросила Татьяна Николаевна.
– Несомненно, – горячо ответил Штофреген.
– Это хорошо, – проговорила она задумчиво.
– А когда я стану старым и меня разобьет паралич, я буду пускать пузыри даже и без мыла, – добавил Штофреген.
