– Это еще лучше, – сказала Татьяна Николаевна. – Люблю паралитиков. Над ними можно издеваться без всякой опасности для себя.
– Вы поэтому и хотите сделаться врачом?
– Разумеется. Я иногда знаете как на людей гляжу? Как на больных. Вот, к примеру, подходит ко мне поэт Чельцов, он одинаковыми классическими ямбами воспевает мою красоту, царскосельские парки и собственную чуткую душу, которой весь мир недостоин. “Помните, Татьяна Николаевна, как вы на днях собирали листья в парке и два листа уронили? Я на сей случай написал элегию…” Ну вот, читает он элегию, а я представляю себе, как он лежит в госпитальной пижаме – или лучше в рубахе, чтобы ноги высовывались, – и непременно с биркой на руке. В носу у него трубочки, во рту распорки, чтобы язык не прикусил, голова обвязана после трепанации, а кормят его через отверстие в боку, куда закладывают заранее прожеванную пищу…
– Да, – сказал Штофреген, – такая картина поможет пережить любую элегию.
– Стало быть, вы меня понимаете, – обрадовалась Татьяна Николаевна.
Как и предполагал Штофреген, она кружилась легко и не теряла дыхания. Ее кожа оставалась прохладной.
– Кто придумал считать вальс народным танцем? – проговорил Штофреген. – Самый изысканный и самый коварный из всех возможных танцев…
– А кто вам сказал, что народ – это непременно быдло? – возразила Татьяна Николаевна. – Настоящий народ непременно отличается и изысканностью, и коварством. Вы ведь читали народные предания?
– Ну, нечто подобное мне нянька рассказывала, – чрезвычайно серьезно ответил Штофреген.
– Стало быть, знаете, на что способна Марья Моревна, – заявила Татьяна Николаевна. – Считайте, что предупреждены.
Он чуть сильнее сжал ее талию.
– Хорошо.
– И не боитесь? – Она прищурила глаза.
– Нет, Татьяна Николаевна, не боюсь.
– Это хорошо, – сказала она, – потому что ваш друг Кокошкин, несмотря на всего своего Плутарха, все-таки боится.
– Вероятно, Кокошкин плохо изучал предания про Марью Моревну, – сказал Штофреген. – Я поговорю с ним об этом предмете.
И тут Татьяна Николаевна улыбнулась, и в том тайном мире, в котором они кружились, взошло радостное солнце.
– Кокошкина просвещать не нужно, – сказала она. – Пусть пребывает в потемках. Так даже лучше.
* * *
Чуть позднее, когда девица с растрепанной косой принесла самовар, Татьяна Николаевна заняла позицию возле горы чашек и принялась разливать чай всем желающим, а ближайшая подруга Аннет раздавала наполненные чашки. Штофреген оказался оттеснен и смешался с толпою.
Неожиданно к Татьяне Николаевне пробилась Ольга Вильгельмовна, вдова родного брата господина Терентьева-Капитонова. Ольга Вильгельмовна была намного младше своего покойного мужа, и ее никто из племянниц не называл “тетей Олей”. Несмотря на немецкое отчество, она обладала плоским лицом, круглыми бровями и чуть раскосо поставленными глазами, поскольку была уроженкой Сибири и со стороны матери принадлежала к одному из маленьких северных народов.
– Где Стефания? – спросила Ольга Вильгельмовна. – Неужели никто, кроме меня, о ней не беспокоится?
– Что может случиться здесь со Стефанией? – возразила Татьяна Николаевна, наливая очередную чашку.
– Да что угодно!
– Здесь Царское, Ольга Вильгельмовна, – сказала Аннет. Она приняла чашку у своей подруги и вручила ее Ольге Вильгельмовне. Та часто задышала, по чайной глади прошла крупная рябь.
– Ночь на дворе, а девочка где-то бродит. Если вам безразлично, то меня пожалейте – у меня сердце не на месте.
Татьяна Николаевна машинально коснулась рукой своей груди и вдруг, покраснев, отдернула ладонь. Штофреген, неусыпно за нею следивший, заметил то, что скрылось, вероятно, от остальных: осторожным движением Татьяна Николаевна извлекла из декольте игральную карту и тайком переправила ее под стол. “В этом семействе все девицы жульничают! – восхитился Штофреген. – Наверняка старшая сестрица и обучала младшую. Только Марья Моревна на шулерстве не попалась, а Стеша, бедная, попалась сразу…”
Вдруг ему представилась Стеша, худенькая, с тощими косичками и вострым носиком. Личико серенькое, заплаканное. Бедняжка.
– Я поищу, Ольга Вильгельмовна, – сказал Штофреген.
Она повернулась к незнакомому офицеру, который так запросто, по-семейному, назвал ее по имени-отчеству, и величественно кивнула.
– Хоть один понимающий человек нашелся, – сказала она.
– …и тот гусар, – тихонько прибавил господин Сурик.
Штофреген окликнул своего друга:
– Кокошкин, идешь?
Петр нехотя поставил чашку. Он предвкушал остаток вечера провести подле Татьяны Николаевны, попивая чай из нежных ручек и расточая томные взгляды. Место Кокошкина, разумеется, тотчас занял поэт Чельцов, очень худой, с непомерно длинной шеей, которую он особым образом изгибал, приклоняясь к Татьяне Николаевне. Штофреген представил его себе с трубкой в носу и отвернулся, чтобы не рассмеяться.
Кокошкин пошел за ним, ворча:
– Непременно тебе нужно было вызваться разыскивать эту Стешу! Для чего это? Видал Чельцова? Сразу пошел на приступ!
Прохладный вечерний воздух прикоснулся к щекам, влажный и нежный, как лягушка. Парк шевелился таинственно. В его глубине едва заметны были стены монастыря – близость ночи прибавила синевы к их белизне и совершенно скрыла львов: они как будто отправились почивать, уйдя для этого в глубину каменной кладки.
Кокошкин остановился, оглядываясь на пустой улице.
– В самом деле! Поздно и темно; куда могла подеваться Стеша?
– Думаешь, с ней случилась беда?
– Я не знаю, Ваня, – сказал Кокошкин. – Просто тревожно стало.
– Вот и мне.
– Погодите! – раздался громкий голос от дома Терентьевых.
Оба друга остановились. Из дверей вышло еще человек шесть, все с фонарями. Сурик подошел к Штофрегену и вручил ему маленький фонарик.
– Куда же вы без света отправились! – упрекнул он. – Много вы увидите в темноте! Или, виноват, у гусар зрение кошачье?
– У гусар только походка кошачья, да и то не у всех, – сказал, подходя, Павловский.
Он обменялся с сослуживцами быстрым поклоном – на балу им было некогда.
– А у иных – посадка на лошади кошачья, – добавил Кокошкин.
Павловский услышал и фыркнул, но ничего не сказал.
– Ищите в парке, за прудами и возле церкви, – говорила Татьяна Николаевна. Она стояла на верхней ступеньке, с платком на плечах, в бальном платье. – Это ее любимые убежища. А я пойду свяжусь с ее подругами, хотя при подобных обстоятельствах она никогда не прячется у подруг – слишком горда.
Дверь хлопнула, Татьяна Николаевна скрылась.
Искатели сперва шли все вместе, потом начали расходиться в разные стороны; Штофреген – один из первых; ему хотелось остаться в одиночестве. Он не последовал указаниям и не пошел ни к церкви, ни к прудам, а вместо этого углубился в парк возле монастыря.
Здесь все было неухожено и неприбрано, может быть, нарочно, чтобы монастырская жизнь протекала как можно тише, в полном спокойствии от гуляющих. Хрустели сухие ветки, приходилось все время светить себе под ноги, чтобы не угодить в какую-нибудь яму и не свернуть себе шею. Одуряюще пахли прошлогодние листья.
Медленно, шаг за шагом, обходил Штофреген маленький участок парка, не спеша приближаться к монастырю. Ему казалось: вот-вот – и ему откроются все тайны мира, погребенные под толстым слоем старой листвы и сплетенных корней. В каждой складке коры ему виделись глаза или брови, а то и искаженные кривой улыбкой губы. Что-то здесь происходило, в глубокой тайне, непрестанно, какая-то творилась важная работа.
Тихий звук колокола протянулся, как нить, через всю ночь. Одиннадцать. Штофреген остановился, поднял голову. Кокошкин с Павловским наверняка уже в казармах. Интересно, отыскали они Стефанию?
Он уселся на поваленное бревно, поежился. Вдруг стало очень тихо, как будто все вокруг насторожилось, осознав близкое присутствие человека. И в этой длившейся всего мгновение тишине Штофреген не столько услышал, сколько почувствовал близость чьего-то дыхания.
Он встал, сделал несколько шагов и посветил фонариком.
В гнезде из опавшей листвы и содранной с бревна коры спала Стефания. Она свернулась клубком, поджав под себя тонкие ноги и подложив под щеку шелковые бальные туфельки. “Она не похожа на человека, – подумал Штофреген. – Боже мой, как они все могли так заблуждаться! Нет ничего более ошибочного, чем обращаться с подобным существом как с обыкновенной двенадцатилетней девочкой…”
Он осторожно наклонился над ней и коснулся ее плеча. И тотчас она зашевелилась, ожила; она ничуть не была испугана и как будто ожидала этого прикосновения, что еще больше убедило Штофрегена в правильности своей догадки.
– А, это вы, – пробормотала она. – Где вы были?
– Искал вас.
Она потянулась совершенно как зверюшка:
