лишь на секунды. — Нахер мне твои поблажки и осторожность не нужны!
И новый поцелуй, еще более жгучий, как будто наказывающий за неверие в его способность выдержать, соленый от крови, разжигающий мою чувственную жажду до неизведанной прежде грани.
— Я тебе кости переломаю, если забудусь, чокнутый! — выдохнула и выгнулась, запрокидывая руки и вцепляясь ими в край лежанки. Уж лучше пусть страдают доски, чем он.
— Заживут! — огрызнулся Рус и прошелся жалящими поцелуями по моей шее и ключицам, а жадными ладонями не лаская — вылепливая, шаря, по моему телу, а я себя под этими отнюдь не нежными касаниями ощущала чем-то пластичным, покорно плавящимся, меняющимся под него, под то, чтобы принять бешеный поток его вожделения и наслаждения.
— Слишком долго! — толкнулась бедрами, усиливая давление его твердой плоти в мой живот и выдохнула уже не слишком соображая о чем я: о том, как медленно восстанавливаются люди или о том, что он медлит, когда так нужен мне внутри.
— Подождешь. Я же ждал. — огрызнулся Рус, и захватил ртом сосок, притер горячим языком к зубам, сжав в пятерне мои вторую грудь.
Жаркий импульс, порожденный им, был таким мощным, что меня выгнуло, естественно снося его с моего тела. Рус плюхнулся на бок рядом, едва не рухнув с лежанки и рассмеялся, хрипло и так искренне ликующе, что и я не смогла не улыбнуться.
— Пипец, ты охеренно сильная! — парень воспользовался моментом для того, чтобы сорвать через голову свою футболку и сдернуть до колен шорты вместе с трусами. Плюхнулся на спину и дернув ногами, отправил остатки одежды в свободный полет и мигом опять на меня навалился. — А внутри так сжимала, что я чуть не рехнулся от кайфа.
— Что-то ты тогда не торопишься повторить удачный опыт. — упрекнула я. — Я хочу тебя!
— А я реально долбанулся на всю голову, а не просто хочу. — хохотнул Рус, накрыл ладонями теперь обе мои груди, сжал, сдвинул и уткнулся в ложбину, мягко толкаясь в мой живот и разжигая все больше. — Но сначала ты мне скажешь свое имя, и пообещаешь, что не сбежишь раньше, чем у меня даже член упасть успеет.
Я окаменела и закипела одновременно от такой его немыслимой дерзости. Диктовать мне условия! Ярость яркой вспышкой обожгла разум, но тело впитывало все новые ласки, желая только больше и больше, остановка была просто немыслима. Не сейчас, ни в коем случае. И похоть легко одолела ярость, желание побороло гордость, а жадное предвкушение — самую суть моей натуры.
— Мое имя — Эрин, нахальный ты человек! — хотела зарычать, но вышло уж скорее мурлыканье. — И я не исчезну, когда все закончиться. Прежде прибью тебя за дерзость.
— Эри-и-ин! — протянул-выдохнул Рус, скользнув по мне чуть ниже и добравшись своими непоцелуями — жадными захватами рта до моего задрожавшего живота. — Это теперь нашей фишкой будет, а, детка?
— Что? — в моей голове пустело-пустело, становилось легче-жарче-ближе-ближе к солнцу с каждым его новым касанием, нещадящим сжатием и оглаживанием ладоней, скольжением языка.
— Ты станешь мне грозить, а у меня от этого окончательно будет башню сворачивать. — пробормотал Рус в кожу на внутренней стороне моего бедра. — Мммм… Девчонок тут не пробовал, но тебя, княжна моя, прямо сожрать хочу, аж трясет всего.
Моим ответом стал только протяжный стон, переродившийся в крик. Неумелый, будто не ведающий о нежности, но немыслимо алчный, он не дарил мне наслаждение — требовал его получать и делиться с ним. И я … подчинилась. И сгорела.
Глава 11
1987
Эрин-Эрин-моя княжна Эр-р-р-и-и-ин! Даже имя ее звучать может изменчиво. Как грозное рычание, от которого губа задирается сама-собой в зверином оскале или как ласковое мурлыканье, от какого рожу растягивает в лыбе.
Девушка, от которой меня уносит, разматывает просто в хлам, в ничто вообще! Никогда со мной такого не было. Никогда я не мог бы даже нафантазировать себе такого. Оно, вот такое, в моей башке, не особо сложно в смысле околобабских движняков устроенной не уместилось бы. Это самое, что со мной твориться стало с ее появлением. Я ее только на руках-то пронес после драки и рядом поспал, а ушла и будто куска какого-то жизненно важного стало не хватать. Трахнул ее всего разок и вовсе все херово стало, даже начал всерьез за свои мозги опасаться. Сроду в мистическую похабень не верил, а тут пришлось, все ведь своими же глазами видел и сразу мысль — а вдруг она не только член мой собой заворожила стоять на нее насмерть, но и в мозги дурные забралась и сожрет их, высушит похотью нещадной. Подумалось и тут же похрен, даже весело стало — а пусть себе жрет и сушит, лишь бы возвращалась за этим.
Неделю последнюю как и не жил — болел. То лихорадило всего, как в горячке, стоило только вспомнить, как это было с ней, в ней. То тоской крыло, ожиданьем, тяжко, беспросветно, без хоть проблеска желания с этим в себе бороться.
А она пришла и бабах! — ядерным взрывом мозгов моих золото-солнце глаз среди ночи, радость до уссачки прям, как у щенка глупого толстолапого, что хозяйку свою родненькую-одну такую на всем белом свете дождался, а следом все по-взрослому — похоть лютая, до слепоты и потери дыхания.
Эрин обняла и правда чуть не переломала, но только опомнилась и отпустила и меня аж подклинило от потери. Сразу мало стало, опять этого контакта, когда между нами ни миллиметра, ни капли воздуха друг без друга захотелось адски.
Эр-р-р-и-и-ин-Эрин-моя Эрин! Глазами сверкает, силой своей то и дело шарашит, а мне она уже как новая доза бешеной похоти. Не отталкивает, не пугает, а точно наоборот – к ней со всей дури швыряет. Грозит, а сама гнется, течет пылающим шелком кожи нежнейшей под лапами моими и между ног по морде наглой, которой терся об ее жару мокрую. Целовал, хапал, бедра тиская, удерживая; вдыхал, языком и пальцами лез, дурея от аромата и вкуса неизведанного, но сразу, с первого нюанса моего заветного, такого, что другим просто немыслим. А по самому как ток высоковольтный пустили — за малым не гудел, как те провода, а членом уже доски под собой мог крушить запросто.
Не знаю-не понял-не в состоянии уже был, кончила
