Вакулин нахмурился.
— Это только слова, старший сержант. И признаюсь, они меня не впечатляют.
— Они и не должны вас впечатлять, — покачал я головой, а потом встал.
Вакулин на миг расширил глаза, но потом сразу скрыл своё удивление. Он прекрасно понял, какой смысл несли мои слова. Не было это ни похвальбой, ни бравадой. Они были свидетельством скрытой силы. Силы, которую опытный капитан ГРУ смог распознать. Смог почувствовать через мои слова.
Тогда Вакулин сделался задумчивым.
— Слушайте, — Лазарев встал, — это уже далеко зашло. Я…
Никто не узнал, что хотел сделать или сказать Лазарев. Не узнал, потому что в дверном проёме появились Малюга со старшиной Черепановым и тёмным, словно грозовая туча, лейтенантом Ковалёвым.
Последний выглядел не просто рассерженным. Он выглядел обиженным. Обиженным, словно школьник, которого старшеклассники-хулиганы обманули на три рубля.
Когда мы ввели Черепанова и Ковалёва в курс дела, оба отреагировали совершенно по-разному.
Сдержанный, как правило, Черепанов просто взорвался:
— ГРУ⁈ У нас тут⁈ — Выдал он сразу же, как узнал, кем являются лейтенанты на самом деле.
А потом заметался по кабинету. Смесь полнейшей растерянности и злости отразилась у него на лице. Он плевался, чертыхался себе под нос, а потом и вовсе закурил, чего никогда не делал в канцелярии, и стал ругаться матом.
— Не выражайтесь при офицерах, — буркнул ему Лазарев. — Перед вами всё-таки капитан разведки.
Черепанов глянул на него как на врага народа, а потом махнул рукой и принялся причитать:
— У вас что, других планов не было⁈ Мы тут границу защищаем! Вот что мы делаем! Е-мае! Это ж кто придумал Тарана снять⁈ Лучший начальник заставы, которого я видал! И че теперь⁈ Всю службу нам тут, на Шамабаде, перекрутили!
— Вы можете возмущаться сколько влезет, — холодно заметил Вакулин. — Решать всё равно не вам.
— Ноги бы пооткручивать тому, кто решил на высокогорной пограничной заставе такие штуки проворачивать! — Черепанов снял фуражку и даже демонстративно покрутил пальцем у виска. — И так бегаешь, не знаешь, за что схватиться! А тут ещё ваши тайные операции!
А вот Ковалёв… Ковалёв отреагировал совершенно иначе. Он был просто шокирован тем, что я рассказал им с Черепановым.
Лицо его побледнело. Взгляд сделался отсутствующим.
Ковалёв быстро, опираясь о стол Тарана, прошёл к своему. Когда Нарыв с Уткиным поспешили отступить от стола, Ковалёв рухнул на свой стул. Потом достал из кармана и на сухую принял какую-то таблетку. Схватился за лоб.
— Это ж… Это ж трибунал… Это ж я… Что я наделал? Это ж я… Это ж я получаюсь… Бунтовщик?..
Я заметил, как Нарыв с Уткиным смотрят на Ковалёва. Как меняются их лица при виде сломавшегося вдруг офицера. Видел и Алима с каменным лицом.
Казалось, Канджиев застыл в ступоре, не зная, что ему делать. Малюга же переводил взгляд от разозлившегося Черепанова к сжавшемуся за столом Ковалёву.
— Вот видишь, к чему всё привело, Селихов? — Мрачно заявил Лазарев, кивнув на Вакулина. — А сидел бы, не отсвечивал, было бы всё нормально…
Я не ответил Лазареву. Вместо этого глянул на Ковалёва.
— Мы, выходит, нарушили присягу? Мы, выходит, бунт на заставе учинили? — Лепетал Ковалёв.
Черепанов же подошёл к разбитому окну. Принялся курить одну за одной. Уставился в темноту, что царила снаружи.
Нужно было действовать. Растерянность офицеров слишком быстро передалась солдатам. Если так пойдёт и дальше — мы и правда ничего не сможем противопоставить «Призракам». Тогда всё пойдёт именно по тому сценарию, что предсказывали нам ГРУшники. Я на это пойти не мог.
Тогда под тяжелыми взглядами всех, кто был в кабинете, я направился к Ковалёву. Заметил, как тот достал со стола какую-то бумажку. Взял огрызок карандаша и под светом своей лампы принялся что-то писать.
— Товарищ лейтенант, — стал я над Ковалёвым.
Тот аж вздрогнул. Поднял на меня затравленный взгляд.
— Что вы делаете?
— Это… — дрожащим голосом начал он, — это не твоё дело, Селихов.
— Что вы пишете? — С нажимом повторил я.
— Это не твоё дело!
— Вы пишете рапорт, — сказал я холодно, — рапорт о том, что случилось сегодня ночью, ведь так?
Ковалёв расширил блестящие глаза. Потом открыл рот, да так и замер на несколько мгновений. Потом, наконец, решился сказать:
— Мы совершили ошибку, Селихов. Я совершил ошибку. Но откуда я мог знать? Откуда?.. Всё выглядело так…
— Соглашусь, — я улыбнулся. — Товарищи капитаны сыграли свой спектакль в высшей степени убедительно.
Лазарев промолчал. А вот Вакулин с некоторой иронией сказал:
— Сочту за комплимент.
Ковалёв сжал зубы. На его лице заиграли желваки.
— Я… Я повидал всякого за свою службу, — начал он, — во всяких передрягах бывал. Но никогда я не был предателем. А сегодня — стал. Стал, хоть и невольно.
— Э! Это ты кого там предателями назвал⁈ — Вдруг вспыхнул Черепанов и, отбросив сигарету, быстро пошёл к нам с Ковалёвым. — А? Повтори! Кого⁈
— Тихо-тихо… — Я быстро направился навстречу Черепанову, встал у него на пути. — Тихо, товарищ старшина.
— Саша? Ты слышал, что он говорит? Он нас предателями называет! Вот что!
— Слышал, — я кивнул и заглянул в глаза Черепанову. — Ты нас предателями считаешь?
Черепанов вздёрнул брови.
— Нет, конечно! Что за бред⁈
— И я не считаю, — я обернулся к Ковалёву. А потом тихо, чтобы мог слышать только Черепанов, проговорил: — просто товарищ лейтенант не знает, как ему считать. Дай время, старшина. Я поправлю.
Черепанов нахмурился. Уставился на меня. Потом на Ковалёва и снова на меня. Сглотнул.
— Хорошо, Саша. Но если он ещё хоть раз…
— Тихо, товарищ прапорщик, — я похлопал Черепанова по плечу. — Лишние эмоции нам сейчас не нужны.
— До того как придут пакистанцы, осталось меньше суток, — подал вдруг голос Лазарев, — а теперь всё, что у нас есть, — это только эмоции. И это всё твоих рук дело, Селихов.
Я оглянулся на Лазарева, но ничего ему не ответил. По крайней мере, сразу. Вместо этого сказал Черепанову:
— Старшина, мне твоя помощь сегодня понадобится. Не до эмоций нам сейчас. Да, дело не простое. Но если всё сделаем правильно — выкрутимся. Слышишь?
— А что мы можем сделать? — Помолчав немного, ответил Черепанов.
— Можем. Всегда могли и сейчас сможем. А теперь скажи, ты в отряд докладывал о чём-то?
Черепанов покачал головой.
— Нет. Там думают, что всё идёт как надо. Мухин пока что соблюдает тишину относительно всего этого.
— Хорошо, — я кивнул. — Это уже хорошо.
— Хорошо, что о вашей выходке ничего не знают, да? Но узнают же! — Снова вклинился Лазарев.
— Да хватит тебе, — буркнул ему Вакулин.
— Хватит? — Возмутился «старший лейтенант». — Да он же…
— Товарищ разведчик, — подошёл я к нему и склонился, словно взрослый над подростком, — признайтесь честно, вы хотите краха операции?
— Что? Селихов, ты ополоумел? — Удивился тот. — Операция уже сорвана!
— Вы хотите краха операции? — Снова спросил я, но уже строже. — Отвечайте? Хотите, чтобы Тарик Хан ушёл?
Лазарев молчал. Только и делал, что смотрел на меня исподлобья.
— Емеля, — позвал его Вакулин, он же Матросов.
ГРУшник вздрогнул.
— Прекрати отпускать колкости. Ты этим делу не поможешь, — сказал Вакулин.
Лазарев насупился пуще прежнего.
— Вижу, что не хотите, — я выпрямился. — Вы оба не хотите.
ГРУшники молчали.
— Операция ещё не сорвана, — сказал я холодно.
А потом, не проронив больше ни слова, направился к Ковалёву. Лейтенант всё ещё строчил свой рапорт.
— И как это нам поможет, товарищ лейтенант? — Кивнул я ему.
Тот снова поднял на меня свой дурной взгляд, но ничего не сказал.
— Никак. А между тем ещё есть время действовать.
— Уже нет никакого смысла, как ты не поймёшь? — Сказал он, не отрываясь от листка. — Мы соверли ошибку. Единственное, что мы сейчас можем, — пойти с повинной. Это хоть немного обелит нас. Обелит нашу честь.
