Меня по настоящему, реально трясет.
А она – плачет.
Молча, по-мужски.
Без всех этих дурацких всхлипов и завываний, как делают прочие, отличные от таких стальных людей, как она, знакомые и незнакомые барышни.
Я залпом выпиваю остатки виски, прикуриваю одну сигарету от другой и пытаюсь хоть немного взять себя в руки и успокоиться.
Снизу, неожиданно, раздается громкое, требовательное мяуканье.
Мы оба вздрагиваем и одновременно смотрим на пол, прямо под мои ноги.
Там сидит и внимательно смотрит на меня, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону котенок-сфинкс совершенно сумасшедшего, изумительно нереального темно-кремового окраса: с четко очерченной белой грудкой и не по-котёночьи умными, глубокими сине-зелеными глазами.
– Я ж говорила, – улыбается сквозь слезы Инга, – что они обязательно придут познакомиться. Вот тебе первый. Потом, глядишь, и остальные подтянутся. Или не подтянутся. Они не очень любят, когда у людей плохое настроение…
– Вот так вот, – теряюсь. – И как его зовут? Ну, в смысле, вот его. Вот этого вот хвостатого джентльмена?
Джентльмен тем временем, сообразив, что на него уже обратили внимание, перестал мяукать, сел на задние лапы и стал тщательно и изящно вылизываться.
Характер, думаю, у парня – ну просто не приведи господи. Ураган.
– Да никак пока, – она аккуратно промокает скопившиеся в уголках глаз слезы белой бумажной салфеткой. – Тут ведь все еще не так просто, понимаешь, Данька? Кошка шестерых вообще-то родила, но трое погибли. Одного, точнее одну, она сама задавила, причем совершенно сознательно. Они ж звери, хищники, у них инстинкт – если почему-то чувствуют, что всех прокормить не смогут, то предпочитают пожертвовать кем-то одним, а не рисковать всем выводком. А двое потом от какого-то вируса умерли. Причем даже ветеринары не смогли понять от какого. Представляешь, сколько сейчас заразы по Москве шарашится, да? И эти, оставшиеся, тоже болели, но их я вроде вытащила кое-как, выходила. Таблетки, уколы там, еда соответствующая. Уже и прививки сделала, так что – похоже – тьфу-тьфу-тьфу – все нормально будет с ребятами. Проскочили. Но имена пока побоялась давать, чтобы не так сильно переживать, если что плохое случится все-таки. Потому что, если дашь ему имя, – то это уже будет не просто абстрактный котенок, а личность, индивидуальность, к которому уже совсем по-другому привязываешься. И потом, если что не так идет, очень больно становится. А мне и так плохо было. Очень плохо, Данька. Врагу не пожелаю. Вот я и решила, что пусть им лучше, если все будет в порядке, их будущие хозяева имена дают.
– Поня-а-а-атно, – тяну, вздыхая.
И делаю паузу.
Не потому, что я вот прям так и решил.
Типа, по сюжету положено.
А просто потому, что сказать мне ей в этой ситуации, в принципе, – особо-то и нечего.
А котенок тем временем перестает вылизываться, прыгает мне на штанину и по ней, как по дереву, заползает на коленки. Обнюхивает карманы джинсов, потом мои ладони, потом вздыхает, сворачивается клубочком и делает вид, что засыпает.
Вот только кончик хвоста у него при этом предательски и совершенно по-хулигански подергивается.
Вот ведь зараза мелкая, думаю, и начинаю машинально почесывать у него за ухом. Мелкая зараза тут же перестает делать вид, что спит, переворачивается на спину и кусает меня за пальцы.
Я хмыкаю.
– Ну что, – говорю, – будем решать с тобой с похоронами?
– А что тут решать, – жмет плечами Инга, – вы же и так все за меня решили. Сделаю, как сказали. Действительно, не одна я в теме, в конце-то концов. А с совестью своей потом уже буду разбираться, одна, самостоятельно. И там уж – как получится.
– Почему это, – удивляюсь, – одна? Вместе решали, значит, вместе и отвечать придется. Нормальное, в принципе-то, явление.
– Ну уж нет, Дэн, – вздыхает. – Тут даже и не рассчитывай, тут не поможете. Есть вещи, за которые приходится отвечать только самому, наедине с собой. И тут, понимаешь, мальчик, уже совсем не важно, какими были привходящие обстоятельства.
Я киваю.
Она права.
Тысячу раз права, ничего не поделаешь.
Мы молчим.
Она курит, я задумчиво и машинально играю с совершенно уже разбушлатившимся котенком, устроившим форменную охоту за моими пальцами, рукавами свитера, торчащим из кармана штанов краешком носового платка и, наконец, собственным длинным, абсолютно голым, кремового цвета хвостом.
Ну да ладно…
Разговор, в принципе, закончен.
Миссия выполнена, больше мне здесь делать нечего.
Сейчас покурю да поеду, думаю.
Доберусь до дома, включу компьютер, войду в интернет, посмотрю, что в мире происходило за время моего там, в этом самом мире, отсутствия. Почту проверю опять-таки, а то там наверняка уже ящик совсем на хрен переполнился.
А потом приму душ и залезу под одеяло, трещины в потолке рассматривать.
Самое что ни на есть любимое в последнее время ночное занятие.
– А что у вас, кстати, с той твоей девушкой случилось, с Лидой, кажется? – спрашивает Инга, тщательно затушивая окурок сигареты о стенки переполненной пепельницы. – Вы ведь с ней расстались, да? А почему?
Я опять хмыкаю, чешу кончик носа, беру котенка на руки и целую его в бархатный умный лобик.
После чего аккуратно опускаю на пол.
Беги, брат.
Он все понимает и, хотя ему еще явно очень хочется поиграть, трется о мои джинсы и неторопливо, с достоинством удаляется.
Нда, думаю…
Парню всего-то от силы месяца три будет, а он уже настолько умнее и тактичнее доброй половины моих знакомых, не к ночи они будь помянуты…
И что это за жизнь такая, сцуко, нелепая да абсурдная у вас, Данила Андреевич, получается?
– С Лидой мы не расстались, – лезу в пачку за сигаретой, потом мучительно начинаю повсюду искать хоть какую-нибудь зажигалку.
Сначала смотрю на столике, поднимая то одну, то другую лежащую на нем хреновину.
Ни фига.
Потом хлопаю себя изо всех сил по всем имеющимся в наличии карманам.
Роюсь в сумке.
Словом, веду себя крайне тревожно и неоправданно беспокойно, пока Инга, наконец, не бросает в меня своей пластиковой дешевкой и я все-таки кое-как от нее не прикуриваю.
– Лида от меня просто ушла, – говорю, наконец-таки выпуская струйку ароматного сиреневого дыма, – а это в отличие от «расстались», как ты понимаешь, действие совершенно одностороннее.
Инга пристально и тяжело смотрит мне прямо в глаза.
Я, хоть и с трудом, но все-таки как-то этот металлический взгляд выдерживаю.
Ей бы такими взглядами коней каких с Ярославки прессовать, – просто цены бы не было. Любой фестлайн их общака знаменитого проломила бы на раз к чертовой матери.
Она криво усмехается, отбирает у меня и медленно тушит дотлевшую до самых кончиков пальцев сигарету.
– Не гони, – морщится, – Дэн. От таких, как ты и мой Глеб, просто так не уходят, если вы сами этого не позволяете.
Я тихонько улыбаюсь и отрицательно мотаю головой.
– Ты, – говорю, – все-таки тоже не смешивай. С Али вы расстались, и, уверен, что это было хоть и глупое, но обоюдное решение. А Лида от меня именно что ушла, разные вещи, не находишь? Хотя, как потом выяснилось, это было как раз-таки очень даже и правильное действие, направленное исключительно на благо нашего с ней маленького и на фиг никому не нужного сообщества. Иначе бы мы, похоже, до сих пор друг друга мучили.
Инга поднимает домиком левую бровь, чешет кончик носа.
А я опять замечаю для себя, что именно это телодвижение мне не раз доводилось наблюдать, только в исполнении ее бывшего мужа.
– Ну а все-таки, почему? – спрашивает.
Я вздыхаю.
– Да все просто, – говорю. – Помнишь, как меня в драке гопота питерская поломала? Ну, когда я в больнице лежал и все не знали, буду я когда-нибудь из-за переломанного позвоночника своими ногами ходить или придется пожизненно на инвалидной коляске раскатывать?
Она кивает.
– Помню, разумеется, – кривится. – Такое разве когда забудешь? Ты ведь нам с Глебом все-таки не чужой.
Я тоже киваю, в ответ.
– Ну вот, – продолжаю, затягиваясь, – она ведь меня тогда, по сути, и выходила. Вместе с Глебом твоим, кстати. За что я ему до сих пор считаю себя по гроб жизни обязанным. Врачей искала, в том числе и через родителей своих. Там связи такие, что, боюсь, даже Али позавидует. Массажистов, психологов. Специалистов по спортивной медицине. А потом, когда я встал и пошел, вдруг выяснилось, что мы оба друг другу ну совершенно не интересны. Разве что в постели, но этого ведь явно недостаточно. А так…
Я тушу сигарету, потягиваюсь. Она молчит.
– А так, – продолжаю, – вообще ничего общего. Кроме моей благодарности и ее какой-то привязанности. Нет, конечно, могло бы чего-нибудь получиться, чего уж там. Если б у нас с ней было время и хотя бы немного терпения. Но ни того ни другого у нас, как выяснилось, и не было…
