Прежде всего, мне понадобится Вадим. Робкий, неуклюжий, неуравновешенный, до сих пор не пришедший в себя от горя недотепа.
Несколько раз Вадим связывался со мной. Запинаясь, бормотал в трубку что-то невнятное, отвечал невпопад и разъединялся. Позавчера он набрал меня вновь и сказал, что результатов по делу нет и, похоже, уже не будет. Я долго стояла молча, безвольно уронив ставшие будто ватными руки. Когда пришла в себя, наскоро собрала пожитки и по межгороду позвонила в аэропорт. Три года ожидания закончились. Оставаться там, за тридевять земель от Питера, я больше не могла. Не имела права.
Итак: во-первых, мне понадобится Вадим, во-вторых – следователь. Тот рыжий, заносчивый идиот с дурацкой церковной фамилией. Как же его там… Пономарев, Протоиреев, Попадьин? Не помню. Толку от следователя наверняка не будет, но с чего-то же надо начинать.
– Телефон, – решился, наконец, бородач. – Вы извините, Даша, но вы мне очень понравились. Я думаю…
Он покраснел, пальцами взлохматил бороду и стал похож на растерянного, выставленного из кукольного театра прочь Карабаса.
– Так и быть, записывайте, – сжалилась я. – Это домашний, мобильным еще не обзавелась. Да – подойдет к телефону, наверное, Вадим.
– Э-э… Вадим, простите, это кто? Муж?
– Муж, муж, – вздохнула я. – Бывший муж моей покойной сестры.
Десять лет назад я была в него влюблена. А еще в плечистого, кровь с молоком красавца Кирилла. И в поджарого, скуластого, вечно хмурого Фарида. И в смуглого, горбоносого хохмача Алика. В общем, во всю четверку будущих медиков, вившихся вокруг Норы и делающих вид, что они никакие не соперники, а всего лишь сокурсники и друзья.
Нора подшучивала надо мной, тринадцатилетней соплюхой, влюбляющейся, по ее словам, оптом и в розницу. Я злилась, ревновала, закатывала истерики, а однажды всем назло ушла из дома и целую ночь продрожала от холода в зале ожидания Балтийского вокзала. Там и нашел меня наутро Вадим, которого, как и остальную троицу, Нора мобилизовала на поиски.
– Ну что ты, Дашка, – утирал мне носовым платком сопли и слезы Вадим. – Ну не реви, не реви, дуреха. Вот подрастешь, Алик на тебе женится. Или Кирюха, например. Фарид тоже может. А хочешь, я сам женюсь? Хочешь?
Он не женился на мне, потому что год спустя женился на Норе. И была шумная студенческая свадьба в кафе на Гражданке. И вымокшая под проливным дождем невеста в похожей на свалявшуюся марлю фате. И напившийся вдрызг Кирилл, все порывавшийся начистить кому-то морду. И ни слова не проронивший за весь вечер Фарид. И напрочь проваливший роль тамады, растерявший все хохмы Алик. И я по левую руку от Норы, и тост, который я репетировала с неделю и выучила наизусть и вместо которого сказала лишь, тыча в Нору пальцем:
– Я почти не помню маму. Так вышло. Но у меня есть мама, есть. Вот, вот она!
На следующий после свадьбы день мы с Норой выехали из малосемейки, оставшейся от погибших в автокатастрофе родителей, и поселились в трехкомнатных Вадимовых апартаментах. Почему Нора выбрала именно его – застенчивого, неказистого, истеричного недотепу, я догадалась много позже. Вадим был из состоятельной семьи, а Нора – на десять лет меня старше. Она тянула меня, тянула всю свою короткую жизнь. Она меня вытянула.
Я отстояла получасовую очередь на ментоконтроль и уселась в вычурное, с кретинскими изгибами подлокотников кресло. В народе такие нарекли гинекологическими, хотя сходства не наблюдалось. Обиходное название, однако, себя вполне оправдывало. Накопившийся за три года в глубинке багаж моей памяти был оперативно выпотрошен, изучен, промаркирован знаком годности и отправлен в архив.
Ментоскописты при желании могли теперь вволю насладиться интимными позами, которые врач-недоучка Дарья Белова принимала, когда заставляла жизнь. Могли сравнить детородные органы больничного хирурга Бориса Яковлевича, таежного охотника Савелия и завязавшего грузинского вора Гиви, загремевшего однажды на поселение да так в поселке и оставшегося. Был Гиви коренастым, растатуированным, с грубым и хищным лицом. С Савелием он дрался из-за меня на кулаках, потом на ножах, отбил и звал замуж. Звонок Вадима застал меня, как раз когда я раздумывала, как бы ловчее отказать, чтоб не обидеть.
– Слушай внимательно, Дарико, – Гиви протянул мне на прощание упакованный в тряпицу прямоугольный брусок. – Здесь деньги, да. От души даю. Надо будет, еще найду. Надо будет, сам приеду.
– Не стоит тебе приезжать, генацвале, – отозвалась я. – Это дело семейное.
– Семейное, – согласился Гиви. – Пошла б за меня, было бы и мое дело.
Я не любила его. С тех пор, как не стало Норы, я не влюблялась ни разу. В лучшем случае привязывалась, и то ненадолго. Мужчины изредка появлялись рядом со мной, отдавали частицу себя и отдалялись. Их лица, руки, чресла оставались в моей памяти, а суть истаивала в морозной непогоде за стенами убогой больнички в двух сотнях километров от Красноярска.
Так было до сегодняшнего дня. Обязательный в аэропортах и на вокзалах ментоконтроль ставил на ленте памяти отметину. Образы, что хранились между этой отметиной и предыдущей, переставали быть мужиками Дашки Беловой, они превращались в алиби. В безмолвных свидетелей того, что за отсканированный период криминальных деяний гражданка Белова не совершила.
Вадим встречал на выходе из терминала, неуклюже ежился на ветру. Был он помят, взъерошен и походил на подстреленного тетерева из тех, что Савелий, бывало, таскал из тайги. Я сунула Вадиму в руки дорожную сумку, затем поцеловала в щеку. От него пахло кисловатым одеколоном, табачным дымом, пылью, неухоженностью, бедой.
– Как ты? – спросила я, в основном чтобы хоть что-то сказать.
Вадим не ответил. Обреченно махнул рукой и, ссутулившись, побрел к автостоянке.
Маришка родилась через неделю после того, как я сдала вступительные в медицинский. Вадим был сам не свой от счастья, из детской не вылезал и большую часть бабьих забот взял на себя, не доверяя ни Норе, ни мне, ни приходящей домработнице.
– Дай тебе волю, ты бы и грудью кормил, – прыскала Нора при виде хлопочущего вокруг детской кроватки мужа.
– Так и есть, – в тон ей поддакивал Алик. – Настоящий отец-герой. Пьер Безухов, право слово. Жан Вальжан. Папа Карло.
Алик заглядывал к нам чаще других, приносил дагестанские фрукты, терпкое, в бурдюках, вино и напропалую хохмил.
– Дарагой, зачэм ходышь ночью па крыше, – нарочито утрируя кавказский акцент, травил Алик очередной анекдот. – Ты што, лунатык?
– Нэт, правэряю, нэ паехала ли она.
– Смешно, – хвалила Нора.
– А мне в особенности, – радостно кивал Алик. – Я ведь и в самом деле в детстве страдал лунатизмом. Мама говорит,
