Кирилла. Иногда – Алика. Бывало, что меня кромсал и резал Фарид. Но чаще всего на месте убийцы почему-то оказывался Вадим. Он подкрадывался ко мне, подползал в темноте, шептал что-то поганое, глумливое и доставал нож.
Я бросила институт и устроилась санитаркой в уездную больницу под Красноярском. Я не старалась забыть, это было бессмысленно, да и ночные кошмары не позволяли. Я ждала. Не знала покоя, но терпела и ждала, когда следствие найдет, наконец, убийцу.
– Мы больше не можем занимать вашим делом оперативников, – бесстрастно сообщил Протодьяконов, когда подошла моя очередь. – Извините. Ни один из ваших знакомых или друзей к преступлению не причастен. У них стопроцентное алиби, у каждого. Работал явно сторонний человек, снаффер, профессионал.
– Нора не впустила бы незнакомца, – упрямо возразила я. – Не впустила бы, ни за что. Вы же сами говорили тогда, три года назад, что убийца был хорошо знаком с ней. Вы…
Следователь развел руками.
– Это всего лишь предположение. Весьма вероятное, но фактами не подтвержденное. Не исключено, милая барышня…
Я не дослушала.
– Сами вы барышня, – бросила я презрительно. – Где я могу ознакомиться с материалами дела?
Следователь и бровью не повел.
– Вы-то? – насмешливо переспросил он. – Вы – нигде.
– Я найду его, – сказала я на следующий день Вадиму. – Найду, чего бы мне это ни стоило. У меня есть деньги, я найму частного сыщика. Я…
Он покивал, пожевал губами, затем поднял на меня взгляд.
– Частный сыщик тут не поможет. Я уже обращался, сразу к двоим. Один сдался через три месяца, другой через полгода. «Глухарь» – так это называется на их языке. Знаешь, Даша, я расстался с друзьями. С Кириллом, с Фаридом, с Аликом. Все пошло врозь, все. Не могу заставить себя пожать никому из них руку. Нора – она ведь всегда запирала дверь изнутри, на цепочку. Отпереть ее снаружи ключом или отмычкой было попросту невозможно. Значит, Нора сама впустила убийцу. Но она никогда, понимаешь, никогда не открыла бы дверь постороннему. Только им, одному из них.
Он повернул голову и уставился на портрет Норы на стене. Я тоже бросила на него взгляд. Сестра стояла на морском берегу, стройная, гордая, загорелая. Ослепительно красивая, с распущенными золотистыми волосами до плеч.
Я невольно посмотрелась в висящее тут же, на стене рядом с портретом, зеркало. Внешне мы с Норой были похожи. Но всего лишь похожи: она была настоящей красавицей, я же по сравнению с ней – в лучшем случае хорошенькой.
– Может, у Норы был все же кто-то еще? – осторожно спросила я Вадима. – Кто-то, о ком ты не знал? Ты понимаешь?
– Понимаю, – глухо подтвердил он, спрятав лицо в ладонях. – Но даже если так. Допустим, Нора изменяла мне, ты ведь это хочешь сказать? Предположим, у нее был мужчина. Но она не впустила бы его. Я ведь звонил с дороги, последний раз за час до… Она знала, что я скоро приеду. Что бы ни говорил, что бы ни думал следователь. Что бы ни показывали ментограммы – это один из них троих. Больше некому. Каким-то образом ему удалось заблокировать память. Да, знаю, это считается невозможным. Я врач: в конце концов, мне подобные вещи известны лучше, чем прочим. И все же… Да, кстати, тебе вчера несколько раз звонил некий Денис.
– Какой еще, к черту, Денис?
– Сказал, что бывший попутчик. Архивариус.
– Ясно, – отмахнулась я. – Попутчика-архивариуса только мне не хвата…
Я осеклась. Я вдруг поняла, что не хватает мне именно архивариуса.
– Ну и задачку вы мне поставили, Даша, – задумчиво поскреб бороду архивариус. – У меня, конечно, есть связи. Коллеги, так сказать. Знакомства. Но вынести дело из архива прокуратуры…
Мы сидели за столиком неказистого кафе на Петроградской. Снаружи моросил косой дождь, торопились, прикрываясь зонтами от непогоды, прохожие. Там было тоскливо и муторно, так же как у меня на душе.
– Мне очень надо, Денис. Очень, поверьте. Я заплачу вам.
– Не в деньгах дело, – бородатый архивариус пригубил кофе. – Это ведь противозаконно. И потом, мне придется поднять все свои связи. Найти коллегу в прокуратуре, уговорить его тайком сделать копию, затем вынести ее на себе. Тоже, разумеется, тайно. Но, возможно, я бы смог вам помочь. Кстати, где вы остановились?
– У зятя, – механически ответила я. – Но я скоро съеду – сниму где-нибудь квартиру или комнату.
– Вы могли бы пожить у меня.
С минуту я молча глядела в сторону. Предложение было недвусмысленным и циничным. Неужели я похожа на шлюху, с горечью подумала я. Готовую лечь с едва знакомым мужиком в обмен на услугу. Пускай непростую услугу, пускай важную, с трудом выполнимую…
– Другого варианта нет? – по-прежнему глядя в сторону и стараясь сдержать брезгливость и гнев, спросила я. – Без проживания.
Бородатый Денис откашлялся.
– Боюсь, что нет.
– Хорошо, – повернулась я к нему, наконец. – Я согласна. Но не пожить у вас. Побывать. Так устроит?
Я прокорпела над материалами уголовного дела два месяца. Съемная распашонка на Бутлерова тонула в сигаретном дыме, пока я по десять-двенадцать часов в день вгрызалась в анкеты, протоколы, экспертизы, постановления. В результате я выучила дело едва ли не наизусть, все четыре тома с приложениями. И не продвинулась ни на шаг.
«Не думать о белой обезьяне, – раз за разом твердила я, перелистывая страницы. – Заставить себя не думать о белой обезьяне невозможно. Немыслимо – так же, как заставить себя забыть то, что помнишь. И, тем не менее, одному из них удалось. Кому? Кому именно?»
Голубоглазый красавец, смельчак Кирилл. Подтянутый, угрюмый нелюдим Фарид. И разбитной хохмач Алик с вечной улыбкой, будто приклеенной к смуглому восточному лицу. Один из них – снаффер. Он долго и хладнокровно готовился, выжидал. На пикнике наверняка сыпанул мне щепоть снотворного в стакан с вином. Дождался, пока меня развезет. Затем гнал из Рощино в Питер, спешил, чтобы выиграть время. С особой жестокостью заколол женщину, которую некогда домогался. Зарезал ребенка. Спокойно запер за собой дверь и отправился к снаффери. Слил тому воспоминания и забыл. Сумел забыть.
Снаффери, разумеется, не нашли. Мне явственно представлялся затаившийся в обставленном мемоаппаратурой гнезде пучеглазый, мохнатый паук. Никаких контактов с внешней средой, никаких посторонних связей. Такие и наружу из своего гнезда не выползают, чтобы не попасть под случайную ментоскопию. Сидят там безвылазно, пока не переползут на новое место.
