ее ранее, она заглянула внутрь. Возможно, она забралась под один из диванов. Я толкнула дверь, заглядывая внутрь, но вместо Вайолет увидела Стеллу.
И ее обнаженную грудь.
— О боже мой. — Я отвела глаза. — Прости.
Стелла ахнула и оттолкнула широкоплечего мужчину, чей рот был прижат к ее соску. Затем она попыталась поправить платье, когда мужчина оглянулся через плечо.
— Натали?
— Хит?
Я переводила взгляд с нее на него, у меня отвисла челюсть.
— Меня здесь не было. Я ничего не видела. Вы двое, эм… веселитесь.
Мое лицо пылало, когда я закрывала дверь. Хорошо, что к ним зашла я, а не Вайолет.
Я перешла в соседнюю комнату — мужской туалет. Я приоткрыла дверь и осторожно заглянула внутрь. Писсуары были пусты, но я проверила и туалетные кабинки.
Дверь туалета распахнулась, когда я проверяла последнюю кабинку, и я резко обернулась, чуть не уронив торт, который держала в руке.
— Э-э… — Вошедший мужчина уже расстегнул молнию. Все его тело застыло, когда он заметил меня.
— Простите. — Я избегала любого зрительного контакта, проходя мимо него, устремив взгляд в пол, а не на орган, выглядывающий из пары зеленых шелковых боксеров. — Ошиблась туалетом.
Моей следующей остановкой был женский туалет. У раковины не было дам, и первые три кабинки были пусты, но дверь последней была закрыта.
Я присела на корточки, ища пару туфель. С унитаза не свисали ноги, поэтому я подвинулась, заглядывая в маленькую щель у дверного замка.
И так оно и было.
Красный.
Слава Богу.
Я вздохнула и подошла к стойке, запрыгнув на ее край. Если потребуется больше двух минут, чтобы вывести Вайолет, я вытащу ее отсюда, если это будет необходимо. Где-то в отеле беспокоиться Мэддокс. Но я бы предпочла избежать сцены и возможности полностью оттолкнуть эту маленькую девочку.
Поэтому я взяла вилку, которую положила на тарелку с тортом, и нырнула в нее, отказываясь думать о том, что ем в общественном туалете. По крайней мере, здесь было чисто.
— Мммм, — простонала я и принялась жевать. — Это лучший торт, который я когда-либо пробовала в своей жизни. Он новый. Его только что поставили на десертный стол. Хочешь выйти и попробовать?
Тишина.
— Как хочешь. Мне больше достанется. Он такой вкусный, что сомневаюсь, что там что-нибудь останется, когда мы вернемся на вечеринку. На нем глазурь из сливочной помадки.
Тишина.
Ничего себе, эта девочка была упрямой.
Я положила в рот еще один огромный кусок и издала еще один стон.
— Так… так… вкусно.
Я услышала шорох юбки и стук туфель по плиткам пола, прежде чем дверь со скрипом открылась.
— Ты отвратительна. — Она хмыкнула и скрестила руки на груди.
— Отвратительна? Почему я отвратительна?
Во время побега ее диадема съехала набок. Она никогда не выглядела более очаровательной. И грустной. Мое сердце болело от того, что она была такой грустной.
— Ты такая же, как все остальные няни. Все, чего ты хочешь, это поцеловать моего папу. Это отвратительно.
Значит, она убежала, потому что я разговаривала с Мэддоксом. И потому что я правда хотела, чтобы он поцеловал меня. Дерьмо.
Я отставила тарелку в сторону и спрыгнула со стойки.
— Много ли нянь были влюблены в твоего папу?
— Все, — пробормотала она.
— Хочешь узнать секрет?
Она не ответила, но в выражении ее лица промелькнул интерес.
Я помахала ей рукой, а затем отдала торт в знак примирения.
Она взяла его и направилась к стойке, пытаясь залезть между раковинами, чтобы сесть, как я. Но из-за своего роста и платья она не могла приподняться.
— Позволь мне помочь. — Я подняла ее, и когда усадила с тортом на коленях и кусочком во рту, я вернулась на свое место, сцепив лодыжки вместе и покачивая ступнями.
Комната была спроектирована таким образом, что, когда дверь открывалась, любой, проходящий по коридору, не мог заглянуть внутрь и увидеть ничего, кроме выложенной плиткой перегородки. Это было не самое элегантное место для разговоров, но, мы были тут вдвоем, так что это было, по крайней мере, уединенно и тихо, в отличие от бального зала.
— Так что за секрет? — спросила она, ее щеки надулись, а на губе осталась шоколадная крошка.
— Я была по уши влюблена в твоего отца, когда он был еще ребенком. Все девочки были влюблены.
— Ты знала папу в детстве?
— В старшей школе. Когда мы были подростками. Я ходила в школу с ним и твоими дядями. Ты знала об этом?
Она покачала головой.
— Твой папа был хорошим мальчиком. А теперь он хороший мужчина. Девочки обычно влюбляются в хороших мальчиков.
— Мальчики странные.
— Да, они могут быть странными. — Я рассмеялась. — Но когда-нибудь ты встретишь хорошего парня и, возможно, влюбишься в него.
Ее лицо исказилось, и она посмотрела на меня так, словно я сошла с ума.
— Я правда влюблена в твоего папу, Вайолет. Это не обязательно должно быть плохо. И это не обязательно должно что-то значить. Я все еще твоя няня и твой друг.
— Он любит мою маму. — В ее голосе не было уверенности, когда она произносила эти слова, только душевная боль девочки, которая не совсем смирилась с расставанием своих родителей.
У меня защемило в груди, потому что когда-то давным-давно я тоже была такой маленькой девочкой.
— Я не знаю, как твой папа относится к твоей маме, милая. Ты спрашивала его?
Она покачала головой, ковыряя вилкой в торте.
— Она не прислала мне рождественский подарка. Я заглянула под елку, и все мои подарки были от папы, бабушки, дедушки и дядь-близнецов.
Ой. Да, Сиси была стервой. Неудивительно, что Мэддокс был так расстроен из-за нее.
— Ты скучаешь по ней?
Вайолет пожала плечами.
— Она не приезжала навестить меня на Рождество в прошлом году. Она обещала сводить меня покататься на коньках и солгала.
Я достаточно много общалась с семилетними детьми, чтобы знать, что нарушенное обещание равносильно лжи. И, что это причиняло самую большую боль.
— Она часто лжет?
— Все время. — Ее подбородок начал дрожать. — Теперь мы переезжаем сюда, и она никогда меня больше не увидит.
Я спрыгнула со стойки и оказалась перед ней прежде, чем упала ее первая слеза. Взяв тарелку и отставив ее в сторону, я обняла ее и притянула к себе, пока она плакала.
— Мне жаль, — прошептала я, когда ее дыхание выровнялось, если не считать периодической икоты. — Можно я открою тебе еще один секрет?
— Да. — Она отстранилась, и печаль на ее лице была знакомой агонией. Эта девочка разбивала мне сердце.
— У меня тоже был только отец, когда я
