внешней политики Вашингтона[208].
Дифференцированный подход к политическим явлениям, продемонстрированный командой Кеннеди в 1961–1963 гг., привел к заметной активизации США на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. С принятием доктрины «новых рубежей» заметно расширялся арсенал методов отстаивания американских интересов в третьем мире. Он стал включать в себя как широкий набор средств силового характера, так и обширный реформистский компонент, чего не предусматривала «доктрина Эйзенхауэра».
Команда Кеннеди получила в наследство от периода работы республиканской администрации Эйзенхауэра ряд горячих точек на карте Ближнего Востока, который к началу 1960-х гг. стал одним из самых взрывоопасных сегментов периферии. Главная проблема заключалась в том, что в регионе появилась влиятельная сила в лице радикального арабского национализма, настроенная резко антизападно и, соответственно, антиамерикански. Под его ударами в конце 1950-х гг. рухнул ряд консервативных арабских режимов. Во времена Эйзенхауэра все эти события объясняли «кознями Москвы». У Насера и СССР, безусловно, имелись совпадающие интересы, но цели двух стран на международной арене были далеко не идентичны.
Стиль работы и риторика новой администрации США были в известной степени противоположностью дипломатии Эйзенхауэра – Даллеса, «новые рубежи» готовили Москве в третьем мире ряд качественно новых вызовов[209].
С принятием доктрины «новых рубежей» расширялся и диапазон военных методов отстаивания американских интересов в третьем мире. Так, сформированная республиканцами прежде всего как военная доктрина для противодействия советской угрозе, доктрина «массированного возмездия» в последние годы работы администрации Эйзенхауэра лишила американскую внешнюю политику возможности эффективно отстаивать свои интересы в третьем мире. Попыткой пересмотреть такое положение была ближневосточная «доктрина Эйзенхауэра», но, как показали события лета 1958 г. на Ближнем Востоке, она не стала оптимальным ответом на вызовы Ближневосточного региона.
Кеннеди придавал исключительно большое значение экономическим вопросам. По мнению главы Белого дома, добившись высоких темпов экономического роста, США смогут решить весь комплекс внутри- и внешнеполитических задач, стоящих перед страной. Эффективная экономика была ключом к повышению качества жизни, а это являлось залогом успеха в соревновании двух систем ценностей: капиталистической и социалистической. Наконец, именно экономика приобрела важнейшее значение для выработки внешнеполитического курса США в отношении периферии биполярной системы в целом и региона Ближнего Востока в частности.
Повышение темпов противоборства США и СССР на периферии системы способствовало выработке «правил игр» и эволюции биполярной системы в целом. Для политики СССР на Ближнем Востоке это обернулось, прежде всего, попыткой США отдалить от Москвы ее главного партнера в регионе – насеровский Египет. Расчет Вашингтона был прост: предложить Насеру «дружбу» именно в тот момент, когда между Москвой и Каиром накопился ряд взаимных претензий, касавшихся путей развития ОАР, объемов военной и финансовой помощи, гонений на египетских коммунистов, а также желания Насера быть полностью самостоятельным игроком на международной арене.
Именно в это время во внутриведомственной переписке МИД СССР в адрес Насера можно встретить достаточно негативные высказывания, которые отражали явное похолодание в отношениях между Москвой и Каиром. В записке, составленной сотрудниками отдела стран Ближнего Востока от 12 октября 1961 г., говорилось: «У Насера было другое мнение относительно того, как должен функционировать союз Египта и Сирии»[210]. «Вместо того чтобы прислушаться к предупреждениям (из Москвы. – А. У.), Насер и египетский правящий класс объявили беспрецедентную войну коммунистическим партиям. С начала 1959 г. в Египте и Сирии был установлен режим политического террора»[211].
В Москве влияние доктрины «новых рубежей» на общую атмосферу международной политики почувствовали уже очень скоро. Так, в обширной 26-страничной докладной записке в ЦК председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный писал: «В 1961 г. в прессе США были почти совершенно прекращены обвинения в прокоммунистических симпатиях лидеров Египта. В непосредственном окружении глав правительства этой страны американцы ведут целеустремленную работу по склонению их в сторону проамериканской ориентации»[212]. По сути, речь шла о том, что для обеспечения эффективности в продвижении своих государственных интересов на Ближнем Востоке администрация Кеннеди отказывалась от идеологической составляющей в попытках найти общий язык к арабскими националистами во главе с Насером.
На фоне беспрецедентного смягчения критики в адрес Насера в середине ноября 1961 г. Вашингтон формулирует свои конкретные предложения Каиру. Проект предоставления финансовой помощи, осуществленной в рамках программы «Продовольствие во имя мира» (Food for Peace или Public Law 480)[213], который США намеревались осуществить при поддержке Международного банка реконструкции и развития (МБРР), был направлен на стимулирование экономики Египта в рамках пятилетнего плана ее развития[214]. Он подразумевал поддержку в развитии ядерной энергетики, строительство тяжелой промышленности, а также снабжение зерном.
Фактически это должно было стать главной переговорной позицией администрации Кеннеди в диалоге с Насером. «Арабо-израильский конфликт, – как заявляли стороны, – с повестки дня они на время убирали в холодильник»[215]. С приходом Кеннеди в Белый дом помощь США развивающимся странам возросла с 1,4 при Эйзенхауэре до 2 млрд долларов в год[216].
Озвученные по конфиденциальным каналам предложения Насеру стали своего рода «революцией» для внешнеполитического курса США. Отход от логики «даллесовской дипломатии» на Ближнем Востоке 1950-х гг. – попытка отказаться от идеологии в разговоре с региональными силами – без сомнения, гораздо больше соответствовал реалиям 1960-х гг., но и затрагивал сложившуюся за эти годы у США систему обязательств и партнерских отношений в регионе.
И если вызревавшая в глубине администрации Кеннеди модель сотрудничества с националистами де-факто отодвигала идеологическую составляющую в отношениях с «националистическим» или даже «социалистическим» режимом Насера на второй план, то перспектива «мириться с коммунистами» под своим боком для консервативных режимов Аравийского полуострова (главных союзников США в регионе) была абсолютно неприемлема.
Именно это расхождение в интерпретации явлений холодной войны между США и их союзниками – Великобританией и классическими арабскими монархиями Саудовской Аравии и Иордании – стало настоящим «камнем преткновения» для администрации Кеннеди на Ближнем Востоке в 1961–1963 гг.
Расчет в действиях Вашингтона выглядел прагматичным и своевременным. Взаимные претензии Москвы и Каира дополнились и разногласиями Москвы с режимом генерала Касема. Причиной разлада стала репрессивная политика Касема по отношению к иракским коммунистам. Москва не хотела и не могла молчать. В советской прессе все чаще появлялись откровенно антикасемовские публикации.
11 июня 1961 г. на имя Хрущёва поступает письмо от А.Р. Шабиби, председателя Иракского союза адвокатов. Содержание письма отражало реальное положение вещей в отношениях Москвы и Багдада к лету 1961 г. Автор писал: «В последнее время советские пропагандистские органы выступили с нападками на Иракскую Республику и ОАР в целях поддержки некоторых граждан в их приверженности коммунизму. Иракские адвокаты считают, что нападки на любое арабское государство с целью поддержки незначительной группы коммунистов надуманны и не соответствуют интересам народов. Пусть будет ясно, что враждебная позиция против любого из арабских правительств рассматривается как враждебная позиция в отношении всей
