говорил, что именно его голос решил судьбу голосования, и академик Е.М. Жуков стал Президентом МКИНа до 1975 года.
Это было тем более знаменательно, потому что следующим после Москвы местом проведения Международного Конгресса был американский Сан-Франциско. Мне приходилось писать о том, что Конгресс в социалистической Москве открывал консервативный немецкий ученый, а Конгресс в США – советский историк Е.М. Жуков.
Международный Конгресс в США ничем примечательным отмечен не был. Европейцев и ученых из Африки и Азии было не так много: все-таки проезд в США – не самое дешевое предприятие… Американцы, конечно, предъявили участникам Конгресса красоты Сан-Франциско и организовали поездку в Лос-Анджелес. На Конгрессе сильно чувствовалось желание хозяев пропагандировать реализацию американской мечты, удобства и преимущества жизни в США. Но на ученых, увлеченных своей профессией, это, кажется, оказывало не слишком большое впечатление.
Для нас этот Конгресс был примечателен еще и тем, что мы как бы открывали для себя «русскую Америку». Помню, как с помощью советского консульства мы посетили знаменитый Форт-Росс. И, может быть, именно это стимулировало интерес наших ученых к серьезной исследовательской работе над историей Русской Америки.
В моей жизни Конгресс в США заканчивался на трагической ноте. Когда я уезжал, мой отец начал медицинское обследование, поскольку уже довольно длительное время чувствовал себя неважно. И вот моя мама позвонила мне и сообщила, что у папы очень плохие результаты обследования.
Я немедленно вылетел в Москву, не дожидаясь завершения Конгресса. И действительно, у папы обнаружили рак легких, и спустя несколько месяцев он ушел из жизни.
Следующий международный Конгресс проходил в 1980 году в Бухаресте. Я думаю, что решение международного Комитета о проведении Конгресса в Румынии имело в большей степени политическую подоплеку. Все-таки это был разгар холодной войны с противостоянием двух блоков и двух систем. Уже некоторое время румынское руководство по ряду вопросов придерживалось позиций, не всегда совпадающих с мнением Москвы. В числе проблем, которые поднимало румынское руководство, были и чисто исторические сюжеты.
В Бухаресте восприняли решение о проведении Конгресса как очевидную поддержку их «независимой» линии.
Открытие Конгресса напоминало грандиозные античные торжества, что вполне соответствовало установкам идеологов Румынии, поскольку во главу Конгресса они хотели поставить идею происхождения румынского народа (даков) непосредственно от римских античных времен. Румыния как бы становилась наследницей античной цивилизации. Именно этому был посвящен главный пленарный доклад, который по традиции дали хозяевам Конгресса. Патроном Конгресса была супруга румынского лидера мадам Чаушеску. Фактически она направляла всю идеологическую машину страны.
Конгресс открывался в огромном дворце, своей архитектурой воспроизводивший античный стиль. Словом, идеологические стереотипы превалировали в зале Конгресса.
Правда, затем Конгресс шел по заведенному порядку, но именно его открытие, как и последующие доклады, в идеологическом отделе ЦК в Москве оценили как националистический тон, отходивший от принципиальных установок марксизма-ленинизма.
С этим Конгрессом меня связывают и личные воспоминания. Как раз в этот период я занялся новой для меня темой – «европейской идеей в истории», в том числе и историей европейских проектов в Западной Европе и в России.
Я решил подготовить доклад в рамках этой проблематики, с которым и выступил на Конгрессе в Бухаресте. Название доклада мне показалось достаточно нейтральным: он назывался «Европейские идеи и проекты в общественной мысли России и Западной Европы в XIX столетии». Конечно, все эти проекты имели в своей основе идеи «вечного и справедливого» мира и связывались с пацифистскими проблемами.
Доклад, как мне показалось, вызвал интерес на секции Конгресса. Но вскоре после возвращения в Москву меня пригласил зав. Сектором истории Отдела науки ЦК КПСС, с которым у меня всегда были неплохие рабочие контакты, и смущенно показал мне записку в ЦК одного из наших известных ученых, который тоже присутствовал на Конгрессе. В этой записке он излагал свое мнение о Конгрессе и довольно жестко и критически отозвался о моем докладе. По его мнению, мой доклад проповедовал идеи «абстрактного» неклассового пацифизма в космополитическом духе. И вообще вся миротворческая проблематика казалась ему явным отступлением от классовых марксистко-ленинских позиций.
Написавший письмо явно метил не столько в меня, сколько в Председателя Комитета академика Е.М. Жукова. Словом, записка была частью большой игры. Меня это озаботило еще и потому, что я собирался заниматься данной проблематикой всерьез и надолго и начал готовить монографию.
Но, видимо, то, что существовал какой-то более общий замысел, чем конкретно моя роль на Конгрессе, сыграло, как ни странно, положительную роль.
Жуков, которому я, естественно, сообщил обо всем, сказал, чтобы я не обращал внимания, и инцидент был исчерпан. Вероятно, Жуков переговорил с «товарищами» в инстанциях и сумел замять дело.
Конгресс 1985 года в немецком Штутгарте был довольно традиционным. Может быть, самым примечательным было участие в нем большого числа ученых из Германии. Они преобладали во всех секциях и в международных комиссиях; и, конечно, получили право на традиционный доклад по одной из важных тем Конгресса. Как и на Московском Конгрессе 1970 года, одной из наиболее контроверсных оказалась дискуссия по истории Второй мировой войны. Тот год был годом 40-летия со времени окончания войны и победы над фашизмом. И, как и ранее, немецкие историки задавали тон в дискуссиях, снова демонстрируя осуждение своего нацистского прошлого. Но так же, как и в прошлом, главный немецкий докладчик Эберхард Еккель возлагал на Советский Союз ответственность за роковое развитие событий накануне Второй мировой войны, что естественно вызвало возражения советских историков.
В остальном Штутгартский Конгресс, может быть, был одним из тех, на которых много говорилось о проблемах теории и методологии истории. И здесь немецкие историки (и ФРГ, и ГДР) также были очень активны.
На дискуссиях явно сказывалось смещение акцентов в мировой историографии в сторону микроистории, в направлении истории повседневности. По этим вопросам на Конгрессе, как во всей мировой исторической науке, тон задавали ученые Франции. Школа Анналов тогда еще оставалась на авансцене мировой науки. Такие мэтры как Жорж Дюби и Жак Ле Гофф (как, впрочем, и представители других стран) были властителями дум молодых историков в разных странах Европы и США.
Я бы отметил также активную роль в Штутгарте польских ученых. Это было связано, во-первых, с общим подъемом исторической науки в Польше, а, во-вторых, с ролью Александра Гейштора, которого в Штутгарте избрали президентом Международного комитета исторических наук. Кроме того, полякам (как и французам, да и другим европейцам) было очень удобно приехать в Германию.
Избрание А. Гейштора президентом стало его настоящим триумфом, хотя он и прежде был широко известен в кругах историков Европы и всего мира. В Штутгарте А. Гейштор произнес блестящую речь при закрытии Конгресса, на котором его провозгласили президентом МКИНа. Он повторил свою речь на трех языках (немецком,
