третий раз в этом году. Пожара нет, если вам интересно.
За исключением того, что у меня в штанах, я думаю.
Вой сигнализации внезапно прекращается, сопровождая слова старика долгожданной тишиной. Он, прищурившись, смотрит на темное небо.
— Сегодня ночью будет гроза.
Я следую за его взглядом и вижу сапфировое небо, усыпанное мерцающими звездами, но горы вдалеке окутаны грозовыми тучами. Словно по сигналу, молния прорезает неровный белый путь сквозь скопление облаков.
— Это будет грандиозно, — говорит он и усмехается. Когда я смотрю на него, уборщик не смотрит ни на небо, ни на горы. Он смотрит на меня. — Просто держи себя в руках, сынок.
Я хмуро смотрю ему вслед, пока он, всё еще посмеиваясь, разворачивается и исчезает за дверью патио.
* * *
Вернувшись в свою комнату, я раздеваюсь и долго стою под горячим душем. Мои мысли слишком рассеяны, чтобы надолго сосредоточиться на чем-то одном, и попытки отвлечься всё равно бесполезны. Я могу думать только о ней.
Моя милая, порочная, страстная, отстраненная, восхитительная, сводящая с ума загадка. Если бы она позволила, я бы всю жизнь пытался ее разгадать.
Поймав себя на собственных мыслях, я стону.
Нелепые романтические представления вроде этого точно говорят мне, в какие неприятности я влип. Если я когда-нибудь вслух повторю что-то хотя бы отдаленно похожее на «Табби», мне придется отправить поисково-спасательную команду за моим мужским достоинством.
Так и хочется унять боль в паху, но на сердце слишком тяжело, чтобы отвлекаться. Поэтому я не обращаю внимания на эрекцию — эта хрень уже становится банальностью — и просто позволяю воде омывать меня. Через десять минут, проведенных с опущенной под струю головой, напряжение в плечах немного спадает, но боль в груди никуда не девается. Я решаю, что лучше уже не будет, поэтому выключаю воду, вытираюсь и чищу зубы. Теперь мне поможет только сон.
Если он вообще придет.
С полотенцем в руках я открываю дверь ванной — и замираю.
— Что ж, — говорит Табби, откидываясь на моей кровати, закинув руки за голову и скрестив лодыжки, — должна сказать, я выбрала отличное время.
Ее голос спокоен, почти безразличен. На ее лице ничего не отражается, а тело полностью расслаблено. Только глаза выражают что-то, кроме идеального самообладания. Они сверкают в тусклом свете лампы, резкие и стальные, как блеск ножей в пещере.
Мне потребовалось мгновение, чтобы преодолеть удивление, но мой голос все равно звучи хрипло: —Ты злишься.
Она игнорирует это. Ее взгляд скользит вниз по моей груди, животу, задерживается на паху. Всё тем же незаинтересованным тоном она говорит: — Возможно, тебе следует обратиться за лечением от этого. Похоже, это хроническое заболевание.
Я двигаюсь, чтобы прикрыть свою эрекцию полотенцем, но Табби резко говорит: — Не надо.
Мои пальцы сжимают полотенце в кулаке. Я замираю, пока она внимательно осматривает меня с головы до ног.
Я заслужил это. За ее гостиничный номер в Вашингтоне, за ее дом в Нью-Йорке, за всё, что я видел без разрешения. Поэтому я стою неподвижно и позволяю ей это делать, наблюдая за ее лицом, пока она с невозмутимым спокойствием смотрит на мое обнаженное тело. Я чувствую себя одновременно неуверенно, неловко и невероятно живым.
Через мгновение Табби спрашивает: — Ты не собираешься спросить, почему я здесь?
На ум приходит дюжина ответов, прежде чем я, наконец, останавливаюсь на одном и произношу: — Я подозреваю, что ты собираешься мне это рассказать.
Эти блестящие глаза встречаются с моими. Ее волосы свободно рассыпаются по плечам, но никаких других признаков мягкости не остается. Она снова переоделась в черные кожаные доспехи, которые были на ней вчера в машине. Интересно, не прячет ли она под ними тайник с оружием.
— Ты сказал, одна ночь. — Табби замолкает и смотрит на меня с чем-то похожим на ярость. — Я согласна.
Я чувствую одиночный болезненный удар своего сердца и тихо говорю: — Нет.
Она поднимает брови.
— Нет? — протягивает она.
— Не так. Не с таким… — Я пытаюсь подобрать слово. — Недовольством.
Свирепость в ее глазах смягчается. Она снова опускает взгляд на мой член, стоящий по стойке смирно. Ее губы изгибаются.
— Я не уверена, что твое мнение действительно имеет значение.
Из моей груди вырывается сдерживаемый вздох.
— Табби…
— Иди сюда, — говорит она и протягивает руку.
У меня пересыхает во рту. Я снова чувствую себя подростком, нервно дрожащим на первом свидании.
— Коннор, — говорит она мягче, все еще маня меня этими глазами, этой протянутой рукой. Когда я не двигаюсь, она добавляет: — Пожалуйста.
Я закрываю глаза, сглатываю, делаю вдох, чтобы попытаться унять бешено колотящееся сердце. То, что Табби предлагает, — это всё, чего я хочу, но часть меня сдерживается, все еще прислушиваясь к предупреждению старика: «Держи себя в руках».
Как можно держать себя в руках, если я так полон потрескивающей, нестабильной энергии, что мне кажется, я мог бы полностью разорвать оковы притяжения и улететь на ракете в космос.
В конце концов, мои ноги сами несут меня вперед. Табби на моей кровати — слишком большая притягательная сила для них, для любой части меня.
Когда я подхожу к краю кровати, Табби вытягивает ногу и упирается ботинком мне в живот. Я замираю, ошеломленный такой переменой в ее настроении, но пока она лежит, глядя на меня и терпеливо ожидая, до меня доходит, что это не отступление.
Это приказ.
Не отводя взгляда от ее лица, я беру ее ботинок в руки, развязываю шнурки и снимаю его. Я бросаю его на пол, где он приземляется с глухим стуком, который на мгновение заглушает шум крови в ушах.
Согнув колено, она ставит босую ногу на кровать, а затем поднимает другую ногу к моему животу.
Я облизываю губы. Табби наблюдает за движением моего языка, и румянец заливает ее щеки, но никаких других признаков эмоций нет.
Бросив ее второй ботинок на пол, я замираю, держа себя в руках только усилием воли.
Она говорит: — Ну, если ты не хочешь трахнуть меня, может, просто поцелуешь? Раз уж я потрудилась вломиться в твою комнату.
Услышав, как она произносит слова «трахнуть меня» у меня встает. Табби медленно улыбается. Это безжалостная, довольная улыбка, и теперь я понимаю, в чем суть игры.
Расплата. Расплата за всё, что я сделал и что заставил ее пережить.
Но я не собираюсь этого делать. Я не играю. С кем-нибудь другим, в любое другое время, это было бы весело. Забавно. Но не с этой женщиной. Не сегодня.
Этой ночью она
