— Почему ж, я договорился, экстерном сдам за курс шестого класса и седьмого дополнительно, — спокойно ответил ему.
Мария Федоровна на минут отвлеклась от сына и заметила:
— Талантливый мальчик ты, Феденька, но слишком не перетрудись, готовясь, — и тут же к Максимке:
— За маму ложечку, за папу ложечку, — малыш плюнул кашей на слюнявчик и, поднял руки, положил ладошки на голову. Мать тут же заворковала:
— Гуси-гуси полетели на головку сели! — и снова: — Ложечку за маму, ложечку за папу…
Мне почему-то вспомнилась другая прибаутка, которая помогала накормить детей — моих собственных, в той, другой жизни — в таком вот нежном возрасте: «Летит, летит ракета, вокруг земного света, а в ней сидит Гагарин, советский русский парень!» — на слове «парень» ложка, которой изображал в тот момент ракету, должна была «влететь» в рот ребенку. Каша под эту прибаутку съедалась на ура.
Я поблагодарил за ужин и попросил разрешения подняться к себе.
В комнате горела керосиновая лампа, хотя еще было достаточно светло. Сел к столу, подтянул ближе альбомный лист и как-то сама рука потянулась к карандашам. Сначала просто бездумно чертил линии на листе, и сам не заметил, как они сложились в рисунок. Буквально через полчаса с белого листа на меня смотрел тот самый ряженый жандармский поручик. Жесткое лицо, аккуратная эспаньолка и усики, брови дугой и хитрый прищур глаз. Мальчик умеет рисовать, что ж, отлично. Видимо, память тела все-таки какая-никакая есть. Я взял портрет и спустился вниз.
— Дмитрий Иванович, передайте следователю Курилову. Портрет того ряженого, что выпустил каторжника и пристрелил его. И он же гувернантку зарезал. А вообще я, конечно, не имею права голоса в этом деле, но посоветовал бы начать с самого начала.
— Интересно, продолжай, — потребовал Зверев.
— Выяснить, кто такая эта Луиза Померло. По чьей рекомендации она получила место возле меня. С кем встречалась в Томске. И, в конце концов, кто отец ее ребенка, которым была беременна, — сказал я, не подумав, что могу смутить жену Зверева.
Она прикрыла ушки двухлетнему Максимке и, буквально в ужасе уставившись на меня, воскликнула:
— Феденька, тебе и слов-то таких знать не положено!
— Ну хоть не Федор Владимирович, — я улыбнулся, — и то уже хорошо. Спокойной ночи!
Когда шел к лестнице, услышал, как Дмитрий Иванович, разглядывая портрет, задумчиво произнес:
— А ведь я где-то видел этого человека…
Глава 10
На следующий день я спросил за завтраком Зверева:
— Дмитрий Иванович, вспомнили, где видели того жандармского поручика?
— Нет, Федя. Точно знаю, что во время учебы в Санкт-Петербурге, но вот где именно, и кто он — не помню. Уже всю голову сломал, — и он вздохнул, нахмурив высокий лоб.
— Так бывает, — проворковала Мария Федоровна. — Я вот тоже намедни куда-то кошель положила, а куда — не могла полдня вспомнить. А потом сам нашелся, и ведь лежал на фортепиано в гостиной, вот прямо на виду. Так и у тебя, тоже имя этого человека лежит, как мой кошелек, на самом виду, а глаз замылился на мелочах, и не видишь. Да и как ты вспомнишь, если у тебя в голове сплошные цифры и сводки? Вот небось, сколько пудов пшеницы по прошлому году собрали, ты сразу вспомнишь.
— Маруся, ты как всегда права, — Зверев улыбнулся супруге, погладил ее руку, и уверил меня:
— Я обязательно вспомню его имя. Ну что, Федор, ты со мной сегодня?
— Конечно! — я обрадовался.
Посетить метеорологическую станцию конца девятнадцатого века куда как интереснее, чем ходить с Марией Федоровной по рынку и магазинам. О предстоящих покупках она, кстати, сообщила сразу же, как только услышала о наших со Зверевым планах.
— Митенька, прежде чем идти с мальчиком в люди, его одеть надо прилично, — она глянула на меня оценивающе и, видимо, осталась недовольна. — Ну во что он одет? Старый крестьянский тулупчик, брюки большие, а подшить снять, так и переодеть ребенка не во что. И рубашек прикупить надо, я уж молчу про исподнее.
— До завтра не подождешь с покупками? — попытался отложить обновление моего гардероба Зверев.
— Нет, — сказала, как отрезала Мария Федоровна. — Сам-то вот в шапке ходишь, а у мальчика даже головного убора нет приличного. В Реальное училище ходили, так сквозь землю мне со стыда хотелось провалиться. Что уж Георгий Николаевич обо мне подумал, того даже представить не могу. Видел бы ты, как господин Антонов на его старый тулупчик смотрел!
И она закатила глаза, подняв руку к глазам, ладонью вверх, и закинув голову назад.
— Молчу-молчу, — Дмитрий Иванович поднял руки в защитном жесте — ладонями вперед. — Денег хватит на покупки, или добавить?
— Добавь, мало ли что. Тем более, скоро на заимку переезжать, с Горы в Барнаул не наездишься за каждой мелочью. Да и вдруг что-то случайное понадобится, — смилостивилась Мария Федоровна и, перестав сердиться, улыбнулась.
Улыбка ее была такой солнечной, что я невольно улыбнулся в ответ. Зверев тоже расцвел, но вспомнил о делах и нахмурился.
Он сунул руку в кармашек пиджака, достал часы, глянул на них и тут же вскочил.
— Опаздываю, — сообщил он.
Наклонившись, поцеловал жену, опять потрепал меня по волосам и быстро вышел.
— Мария Федоровна, мне бы подстричься, — попросил я. — Деньги у меня есть, — во-время вспомнил о своих двух медяках, — на парикмахера должно хватить.
— Да Бог с тобой, уж на стрижку-то найдем поди, — отмахнулась от меня Мария Федоровна. — Сейчас Феня придет, чтобы Максимушку с собой не тащить на холод, и сразу отправимся.
В детской, словно услышав, что о нем говорят, заплакал Максимка. Мария Федоровна тут же понеслась к сыну. Вернулась с ним на руках, воркуя над малышом:
— А кто у нас проснулся? А кого я сейчас кашкой кормить буду?
Я не стал составлять им компанию, взял заранее приготовленную миску с кашей и побежал на конюшню, кормить Волчка. Пес немного подрос, еще не подросток, но уже и не очень мелкий.
— Ко мне, — скомандовал я и похлопал себя по бедру.
Собаку надо дрессировать с самого нежного возраста. И в первую очередь, на рефлексах. Волчок подбежал, я погладил его, похвалил и только потом вывалил в миску еду.
Когда вернулся в дом, там уже хозяйничала Феня.
— А где Мария Федоровна? — поинтересовался я.
— Собирается. Да и ты не стой столбом, иди оденься, — распорядилась Феня.
Я мигом собрался. Действительно, брюки были длинноваты, подвернул, прежде чем заправить в сапоги. Тулуп, спасибо Никифору конечно, но тоже оставлял желать лучшего. Клим его, скорее всего, уже после Акима донашивал.
Вышла Мария Федоровна в лисьей шубке, крытой шелковой тканью. На голове небольшая лисья шапочка, поверх которой повязана тонкая ажурная косынка из козьей шерсти.
«Оренбургский пуховый платок», — вспомнилась мне строчка из песни Зыкиной и я вздохнул. Когда еще эта песня будет написана? Я этого, уж точно, не узнаю. Хотя… может быть, доживу еще раз до тех времен? Посмотрим.
Первым делом мы отправились в Пассаж Полякова. Вот уж не знал, что так раньше назывался… (йолки, сейчас называется!) такой привычный мне в двадцать первом веке Красный магазин. Один из самых дорогих, кстати, в Барнауле далекого будущего.
Ходили по рядам, к нам то и дело подбегали приказчики с возгласами:
— Мадам, сейчас мы оденем вашего мальчика по самой последней парижской моде…
Я ухмылялся: реклама — двигатель торговли. Так было во все времена. Заметив мой хитрый взгляд, один из приказчиков усмехнулся:
— Не похвалишь — не продашь, — сказал он и снял с вешалки несколько рубах — что-то среднее между блузой и форменной гимнастеркой. — Мадам, обратите внимание, фасон удобный, ткань не маркая, при желании подойдет для гимназии, если другой формы там не установлено.
Уже очень скоро я замаялся примерять одежду. Но домой шел в новеньком заячьем нагольном тулупчике — что-то вроде современной мне дубленки. Еще Мария Федоровна купила для меня недорогую поддевку, подбитую ватой — на весну. С удивлением узнал, что длинный, до середины бедра, пиджак назывался пальто. Когда она оправила меня примерить форму гимназиста, я возмутился. Но Мария Федоровна не стала слушать мои протесты и на возражения только отмахнулась:
