— В любом случае будешь таким, как все.
— Мария Федоровна, дорогая моя, — совсем не по-детски возразил я, — вырасту ведь к осени, придется новую покупать.
Но она была непреклонна в своем рвении сделать меня «приличным». Я еще в прошлой жизни раз и навсегда решил для себя: никогда нельзя спорить с женщиной во время совершения покупок. Поэтому смирился и просто молча ходил за ней по рядам, меж прилавков и стоек. Заходил в примерочные, наряжался в выбранную ею одежду и показывался ей для оценки.
Наконец, наш поход по магазину, подошел к концу.
— Мадам, специально для вас доставка до дому, — рассыпался в благодарности приказчик, довольно пощипывая закрученные вверх тонкие усики. — Все за счет заведения…
Домой вернулись на извозчике. Выезд у Зверевых был, но своих жеребцов Дмитрий Иванович никому не доверял, и конюха не держал.
Когда приехали, покупки уже доставили в дом. Феня сложила свертки и пакеты на диване в гостиной. Максим, стоя рядом, пытался разорвать серую магазинную бумагу.
— Мама-мама! — воскликнул он, когда мы вошли.
— Говорить никак не хочет, — пожаловалась мне Мария Федоровна. — Только и скажет, что мама и тятя. Еще Штильке зовет — лёлька.
Не знаю, как в других губерниях Российской Империи, но на Алтае крестных называли «Лёлька». Объяснить, почему именно «Лёлька», мне это никто так и не смог, хотя я уже в двадцать первом веке слышал подобное обращение в деревнях.
Мария Федоровна подняла ребенка с пола, прижала к груди и поцеловала в макушку.
— Уж беспокоиться начала, думаю, что врачам надо показать, столичным, вдруг с умом у Максимушки какие сложности, — и она моргнула раз, другой, прогоняя навернувшиеся слезы.
— Мария Федоровна, хотите историю расскажу? — и, не дожидаясь ответа, начал:
— У хороших родителей рос сын. До пяти лет слова не произнес. Что уж бедные не делали, к каким врачам не возили. И вдруг, как пять лет исполнилось, ребенок сказал свои первые слова…
— И какие-же⁈ — Феня, подошедшая забрать ребенка из рук хозяйки, посмотрела на меня с интересом.
— Попросил соль, — я сделал паузу. — Так и сказал: «Солонку подайте, не солено».
— Вот как? — удивилась Мария Федоровна. — А почему он раньше не разговаривал?
— Так вот родители его о том же спросили. А мальчик ответил, мол, потому и молчал, что раньше жаловаться не на что было.
Феня расхохоталась, придерживая Максимку одной рукой, а ладонью второй руки хлопала по боку.
— Ой, не могу, жаловаться не на что было… ой, своему расскажу, со смеху помрет! — просипела она сквозь смех.
Мария Федоровна тоже развеселилась, рассмеялась, а я, подождав, пока их веселье утихнет, добавил:
— Поговорка такая есть: не буди лихо, лихо, пока спит тихо. Я понимаю, когда пятилетний лоб молчит — это проблема. А вашему-то два года всего. Что волноваться раньше времени?
Ответ меня умилил до глубины души:
— Я же мать, — сказала она, и я только закатил глаза.
Какие ассоциации у меня с этой фразой, ставшей в будущем крылатой, можно было понять.
— Вырастет, ученым будет, а хотите, чтобы дело быстрее пошло, кошку ему заведите, что ли? — предложил я. — Или еще какую животину домашнюю. Серьезно, быстрее заговорит, и со здоровьем проблем не будет.
— И откуда ты все это знаешь? — спросила Мария Федоровна, впрочем, ответа, как это обычно с ней было, совсем не ожидая. — Вот скоро на заимку поедем, там и белки, и зайцы.
— Не то все, отмахнулся я. — Тут надо чтобы зверь рядом был, так сказать, в свободном доступе. Чтобы ребенок мог потискать, погладить, — заметил я и поспешил сменить тему. — Я к Штильке хочу сходить, в библиотеку записаться. Дмитрий Иванович еще вчера рекомендовал.
— Сам справишься? — тут же забеспокоилась Мария Федоровна.
Я молча кивнул.
Этой девочке вряд ли больше двадцати пяти лет, и она мне — согласно моего реального возраста — годится во внучки.
Смогу ли я самостоятельно записаться в библиотеку? Здесь вообще не может быть никаких проблем…
Вернулся со стопкой книг в руках и сразу засел за чтение. Просмотрел сборник алгебраических задач для старших классов средних учебных заведений в авторстве Базанова и Неймарка. В принципе, только освежить в памяти. То же и с геометрией, и с физикой. Физика, кстати, была понятной и простой, по сравнению с той, которую учил когда-то. А вот учебники истории надолго привлекли внимание. Прочел быстро, буквально к вечеру, оба. Автор одного — Илловайский, второго — Сергей Соловьев, оба автора прославленные российские историки.
Признаться, был удивлен.
Во-первых, четкий, красивый русский язык, без лишней воды и канцелярита. Во-вторых, взгляд на историю России сильно отличался от советских и постсоветских изложений исторических фактов. Не сильно, но все же.
Эти книги рекомендовал Штильке, поглаживая длинную, окладистую бороду.
— Пожалуйста, не читайте Трачевского, Острогорского или Полубояринова, если хотите иметь представление о реальных исторических фактах и, что самое главное, тенденцию уловить, и развитие, — посоветовал он мне. — А очень скоро я ожидаю краткое пособие по Русской истории… Под авторством Ключевского Василия Осиповича. Этот учебник должен прочесть каждый развивающийся ум…
Учебники по естественной истории — зоологии, биологии, ботанике — только слегка пролистал. В них для меня нет ничего нового. Хотя в руках держать их было приятно — изданы на хорошей бумаге, с отличными цветными вкладками.
А вот учебник французского меня удивил: оказалось, что я спокойно читаю. И довольно бегло. Попробовал вслух — получилось вроде бы неплохо.
— Федор, у тебя прямо-таки парижский прононс, — заметила Мария Федоровна.
Я, увлеченный чтением, не слышал, как она вошла. В руках стопка купленной одежды.
— Я сложу в комод, — сообщила она. — А так-то пришла позвать тебя на обед. Ты так увлекся учебой, что не услышал приглашения к столу.
Спустился вниз и, почувствовав густой мясной аромат, понял, как сильно проголодался. Отдал должное и гороховому супу со свиными ребрышками, и кулебякам, которыми вчера грозилась Феня, а сегодня напекла целый противень.
Косточки собрал и бегом в конюшню. К Волчку. После — снова за книги.
Вечером, уже после ужина, подошел к фортепиано. Открыл крышку и ударил одну клавишу, другую. Я раньше никогда не музицировал. Вообще-то любил хорошую песню, как без этого в экспедициях, но не более. Даже на гитаре не играл. Но в филармонию ходил часто, сначала с супругой, потом втянулся, почувствовал музыку. Сейчас как-то само получилось. Звуки сложились в мелодию и я с удивлением понял, что наигрываю произведение Клода Дебюсси.
Подумал, что, если я пользуюсь навыками и знаниями этого ребенка, такими, как способность к рисованию, то почему с музыкой должно быть иначе? Какая-никакая, а все-таки память тела. Хотя, я бы предпочел знание восточных единоборств. Учитывая, сколько нападений пришлось пережить в этом времени, было бы совсем не лишним.
Отодвинул стул, сел и, расслабившись, закрыл глаза. Пальцы будто сами порхали по клавишам.
Когда закончил, замер, все еще витая в звуках. Наконец, закрыл крышку инструмента и только тогда раздались аплодисменты за моей спиной. Я повернулся и отвесил шутовской поклон хозяевам.
— «Лунный свет» Дебюсси — одна из сложнейших для исполнителя вещей, — перестав хлопать, отметил Зверев. — А ты сыграл без нот, по памяти. Кажется, я начинаю понимать, почему ты раньше казался всем не от мира сего… — Дмитрий Иванович задумчиво посмотрел на меня и тихо добавил:
— Боюсь, Ивана Васильевича не обрадует твое пристрастие к музыке…
Я не стал поддерживать тему, не стал спрашивать, почему не понравится. Пусть Рукавишниковы сами разбираются со своими «тараканами» в голове, меня это касается очень опосредованно. Но вопросов к Звереву было много, и они только копились.
— Дмитрий Иванович, расскажите мне о Ядринцеве, — попросил его.
— О Николае Михайловиче?.. — Зверев помолчал. — Великий был человек. Так-то я приехал сюда на его место, уже после смерти — начальником статистического отдела Алтайского горного округа. Но с самим Ядринцевым встречался в Санкт-Петербурге. Что именно ты о нем хочешь узнать?
