Кое-как уговорил ее налить маленькую, на два глотка, чашечку.
— Мария Федоровна, а почему вы меня по имени-отчеству называете? Сомневаюсь, что это просто вежливость, — я смотрел будто бы в сторону, делая маленькие глотки из фарфоровой чашки.
Супруга Зверева смутилась, она покраснела и я видел это боковым зрением. Но тут же подняла голову и, тщательно подбирая слова, произнесла:
— На прямой вопрос — прямой ответ, так ведь?
Поставил чашку на стол и взглянул прямо в ее темные, почти вишневого цвета, глаза.
— Хотелось бы, — я произнес это спокойно, но в душе все-таки немного переживал: от того, получится ли наладить отношение с женщиной зависит моя информированность. А я рассчитывал получить более серьезные сведения о том, кто этот мальчик, которым я волею судьбы стал.
— Вы внук Ивана Рукавишникова. Кто это такой, объяснять, думаю, не надо? — я тряхнул головой, подтверждая ее предположение. — Так вот, вы сын его старшего сына, Владимира Ивановича. Там случилась странная история.
— Рассказать можете? Все-таки мой отец, — попросил ее, немного надавив на жалость.
— Могу, да только я сама не очень много знаю. Только то, что супруг мне рассказывал. Они с вашим батюшкой были друзьями. Учились вместе в Томской гимназии. А потом, когда случилась поездка на Алтай, ваш батюшка привез с собой жену. К Ивану Васильевичу, в Санкт-Петербург. Даже рассказать невозможно, она ему просто страшно не понравилась. Ваш дед человек своенравный, и Владимира женить по своему разумению собирался. Союз с богатым и родовитым компаньоном хотел заключить, а Владимир посмел ослушаться. Так ваш дед потребовал девицу выгнать, тем более, что еще венчания не было. А Владимира велел в домашнюю тюрьму в Рождествено посадить — пока в себя не придет. Но вот когда узнал, что девица та уже тебя ждет, немного одумался, твой дед-то. Ну и выделил содержание, однако отправил в Томск, чтобы с глаз подальше. Думал, сын в чувство придет. А у него чахотка открылась, с кровохарканием. Сгорел буквально за месяц. Так и получилось, что остался ты один.
— А мать? — спросил я, почему-то вспомнив ту женщину из сна, которая сбегала через горы.
— А мать умерла родами, — рассказ настолько расстроил Марию Федоровну, что она заплакала. Но утешить решила почему-то меня — привлекла к себе, прижала, погладила по голове. Вот понимаю все, но эти телячьи нежности начинают напрягать.
— Здравствуйте, кто у нас тут такой лохматенький? — в комнату вошла женщина лет пятидесяти, крепкая, улыбчивая — под стать хозяйке. — Это и есть тот самый Федор Владимирович?
— Он самый и есть, — ответил ей. — А вы, так полагаю, Феня? Главная помощница в этом доме, на которой весь порядок держится?
Служанка расцвела, видно, комплименты я делать не разучился.
— Ну что, Мария Федоровна, куда сначала? В библиотеку или в Реальное училище? — повернулся к хозяйке дома.
До Реального училища от дома Зверева пройти буквально два шага. Оно находилось в новом здании на Демидовской площади. Мы прошли пешком две улицы и вышли на площадь. Я остановился, рассматривая демидовский столп. Его поставили в честь столетия горнозаводского дела на Алтае. Ничуть не изменился. Точно такой же он стоит и в две тысячи двадцать пятом году.
За ним двухэтажное здание. Кирпичные стены оштукатурены и побелены известкой. Здание тоже устоит при пожаре, в моем времени в нем будет находиться один их корпусов Сельхозинститута.
Сразу прошли к начальнику училища. Он встретился нам в коридоре первого этажа, будто ждал специально.
— Здравствуйте, дорогая Мария Федоровна, — начальник Реального училища рассыпался в любезностях. — Как я рад вас видеть, как рад! — он склонился к руке моей спутницы для поцелуя. — Дмитрий Иванович уже предупредил, что у нас будет учиться внук самого… — на этом слове он набрал полную грудь воздуха и, поперхнувшись, закашлялся, — … самого Ивана Васильевича Рукавишникова, — наконец, произнес он в миг осипшим голосом.
— Так понимаю, статский советник Антонов? Георгий Николаевич? — я перехватил инициативу. Понимал. что могут счесть такое поведение дерзостью, но, учитывая, что начальник Реального училища, кажется, имеет серьезный материальный интерес к моему «деду», решил не молчать.
— Федор Рукавишников, если не ошибаюсь? — тут же сориентировался начальник училища, правильно расставив приоритеты.
— К вашим услугам, — я склонил голову. — Думаю, Марию Федоровну отпустим и поговорим с вами тет-а-тет, — предложил я.
— Но… Федя… — растерявшись, супруга Зверева забыла, что называет меня по имени-отчеству и обратилась как к любому мальчику моего возраста.
— Мария Федоровна, я прекрасно поговорю с господином статским советником, и так же прекрасно дойду до дома.
— Ты уверен, что не заблудишься? — все-таки не могла успокоиться она.
— Да где тут блудить-то? — я рассмеялся. — Два шага до вашего дома. Идите спокойно, Максим уже проснулся, наверное. Не стоит оставлять младенца надолго без матери.
— Ему скоро три, не такой уж и младенец, — возразила Мария Федоровна. — Но ты прав. Федя, мне лучше пойти домой. Не опаздывай к обеду.
Я кивнул и, проводив ее взглядом, направился за начальником училища в его кабинет.
Обстановка в кабинете обычная. Портрет Государя, стеллажи с книгами и бумагами, стол, несколько мягких стульев. Георгий Николаевич придвинул к столу один из стульев, сам прошел к своему месту. Три арочных окна за его спиной заливали комнату светом.
— Итак, молодой человек, вы весьма развиты для своего возраста, — начал он. — Хотя нам тут сообщили, что вы дичитесь людей. Тем более, что на домашнем воспитании были, с детьми, практически, не играли. Друзей у вас тоже не было. Позвольте узнать, почему?
И начальник буквально впился в меня взглядом.
Я не торопился с ответом. Давно известно, что стоит сказать человеку то, что он хочет услышать — и ты вполне нормальный, ты свой. Что ж, не буду разочаровывать статского советника. Единственное, о чем пожалел сейчас, что забыл кулон в ящике комода. Совсем не лишним было бы знать, что на самом деле чувствует мой собеседник.
— Лучшие друзья — это книги. Предпочитал проводить время с пользой, — ответил я, наблюдая, как ползут вверх, к краю волос, брови начальника училища.
— Позвольте уточнить, а горное дело входило в круг ваших интересов? — задал вопрос Георгий Николаевич.
— Входило. Насколько я знаю, Реальное училище было основано на базе Горного училища… — начал я, но Антонов перебил меня:
— Как-как вы выразились? На базе?..
Я мысленно выругался, вот только вчера думал, что надо аккуратнее со словами, и опять на те же грабли!
— Прошу прощения, на месте бывшего Горного училища. И преподавали там такие великие умы, как Айдаров Михаил Петрович, полковник корпуса горных инженеров. Или Петров Василий Владимирович, академик. Про Радлова вообще молчу, встретиться с ним — это моя величайшая мечта, — я не врал, это действительно так. — Встретитесь обязательно, Федор Владимирович, — расплылся в улыбке Антонов. — Они все, как случается оказия ехать через Барнаул, непременно посещают свою альма-матер.
— Практические работы проводятся на каких месторождениях? — задал вопрос, очень важный для меня. Но ответ не порадовал:
— К сожалению, этим сейчас не занимаемся, у нас все-таки Реальное училище, не горное. В основном физика, математика, черчение и рисование. Два иностранных языка — французский и немецкий. Естественно, география с историей. Не думаю, что у вас будут трудности с обучением.
— Думаю, что если и будут, то только с иностранными языками. Но подтяну. По остальным предметам я могу сдать выпускные экзамены экстерном?
Физиономия директора скисла, будто он съел лимон. Я понимал, что статскому советнику выгодно получить в ученики внука одного из богатейших людей Российской Империи. И, кстати, одного из щедрейших меценатов этого времени.
— Если вы готовы к такому серьезному испытанию, мы пойдем вам навстречу, — наконец, выдавил он из себя. — Но это сложно, юноша, очень сложно.
