мне полным энергии и жизни. В другие разы сажа вокруг его глаз стиралась, его конечности были охвачены усталостью, а тело покрывали синяки. И все же он приходил. Он рассказывал мне каждую историю, какую знал. Он заставлял меня подниматься на крышу, чтобы мы могли увидеть весь Сент-Энт, пока он шептал тайны священного города. Чем больше мы карабкались, тем сильнее я становилась, и мы исследовали все новые места: спускались в сады, балансировали на стропилах, прятались в нишах. Каждая ночь была приключением, и хотя мы никогда не покидали территорию храма, он показывал мне такие вещи в моем собственном доме, которых я никогда раньше не замечала.
Кейд лежал рядом со мной под убывающей луной. Скоро взойдет солнце, и мы слишком сильно испытывали удачу. Я еще не ложилась спать. Жрицы придут за мной через несколько часов, но я не могла оторваться от него. Прошел уже месяц с тех пор, как он впервые уговорил меня подняться на эту крышу, и между нами что-то изменилось. Он больше не был запретным чужаком, прячущимся в моей комнате. Он был моей жизнью, моим дыханием и надеждой. Моим лучшим другом, и от этого сердце щемило. Единственным другим человеком, с которым я находилась так близко, была моя мать. Она заботилась обо мне в те десять циклов до того, как храм забрал меня, но я не помню, чтобы от нее исходило такое тепло, как от Кейда. Его привязанность сокращает наше физическое расстояние, но у моей матери не было ничего подобного, даже когда она прикасалась ко мне. Возможно, все потому, что она знала мое будущее. Она знала о душе, которую я потеряю, чтобы стать сосудом Хрейнасты. Может быть, она боялась привязываться, не желая любить ребенка лишь для того, чтобы отправить его в изгнание? С тех пор как Кейд ворвался в мою жизнь, я то и дело задавалась вопросом: а не отец ли заставил ее принести эту жертву? Его статус ставил его в центр общественного внимания, и многие стыдили его за то, что он не пожертвовал никем из детей на служение богам. Неужели он отдал меня матери лишь для того, чтобы моя жертва умиротворила народ?
Я отогнала эту мысль и повернулась к Кейду. Он был намного крупнее меня, и шрам, рассекавший левую сторону его рта, приковывал к себе мое внимание.
— Ты можешь прикоснуться к нему, — усмехнулся он, и от его улыбки задвигалась искривленная плоть. — Если хочешь, конечно. Я знаю, что тебе нельзя никого трогать, но меня — можешь. Даже если ты никогда этого не сделаешь, у тебя есть мое разрешение. С со мной ты в безопасности.
— Я знаю, — произнесла я, перевочась на бок и придвигаясь ближе к его лицу. — Но я не могу.
Он добродушно пожал плечами, глядя на меня. — Ты вечно на него пялишься.
— Нам нельзя иметь шрамы, — объяснила я, смущенно отводя взгляд от обезображенной кожи. — Если послушница или жрица получает шрам, ее отстраняют от службы, так что я никогда раньше их не видела, особенно таких, как твой.
— Посмотри на меня, — мягко приказал он, и мои глаза снова вернулись к его прекрасному лицу. — Не стыдись. Мне нечего от тебя скрывать.
— Это больно? — выпалила я, прежде чем успела себя остановить.
— Было. Клянусь богами, как больно. Но больше нет.
— Это единственный твой шрам?
— Нет, но Хрейнаста была бы не в восторге, если бы я показал тебе остальные.
Я рассмеялась, внезапно заинтересовавшись, где именно на его точеном теле прячутся эти изъяны, и он подмигнул мне, словно прекрасно понял, о чем я думаю.
— Как ты его получил? — спросила я, пытаясь — и безуспешно — прогнать румянец с щек.
— Я… — он замолчал. — Это история не для тебя.
— Почему нет? — Вопрос сорвался с моих губ сам собой.
— Ты… — Он сделал паузу, словно подбирая слова, чтобы не ранить меня. — Ты чиста и окружена красотой. Все в тебе прелестно, добро и полно чудес. Моя история — уродлива. Я не хочу пачкать тебя своим прошлым. Ты не заслуживаешь этой тьмы.
— Не надо, — прошептала я. — Не делай этого. Не отрезай меня от своей жизни только потому, что считаешь, будто я не справлюсь.
Он посмотрел на меня с такой печалью в глазах. Я ненавидела это. Мне хотелось встряхнуть его, но я лишь крепко сжала кулаки.
— Я человек, — взмолилась я. — Обращайся со мной как с человеком.
— Селла…
— Я не вещь. — Я села, чувствуя, как внутри пульсирует гнев. Не на него, а на то, как все — кроме него — заставляли меня чувствовать себя нелюдем. — Я не пуста, по крайней мере пока. Я все еще я, все еще человек. Все остальные вычеркнули меня из своей жизни. Мои родители. Мои братья и сестры. Даже другие сосуды — из-за зависти к моему положению. Для всех, кроме тебя, я просто вещь. — Слезы грозили хлынуть по моим щекам. — Для тебя я настоящая, так не превращай меня в объект, которым можно только любоваться и полировать. Не сейчас.
— Селла, я… — Он приподнялся и подвинулся ближе, пока наши плечи почти не соприкоснулись. Все, что мне нужно было сделать — это слегка податься вперед, и мы бы соединились.
— Мой отец был влиятельным человеком в Сент-Энте. Он и сейчас такой, — Кейд наконец открыл правду. — Но моя мать была никем. Женщиной, которую он использовал и выбросил, как мусор. Она умерла, когда я был ребенком, на смертном одре признавшись, чье семя породило меня. Она надеялась, что если я приду к нему, он сжалится над своим сыном и спасет меня от нищеты. Она ошиблась, и я рад, что она не дожила до этого.
— Это он сделал с тобой? — я уставилась на его губы, на те самые безупречные губы с длинным белым шрамом, которые так и просили моих пальцев.
— Нет, — он покачал головой. — Он вышвырнул меня на улицы выживать в одиночку. Я воровал, чтобы прокормиться, наверное, мне было суждено стать вором, — он безрассудно усмехнулся. — Когда я был подростком, еще тощим и жилистым, я обокрал не того рыночного торговца. Я был слишком голоден, чтобы соображать здраво, и ничего не спланировал. Это стоило мне дорого. Торговец оказался огромным мужиком и поймал меня, когда я попытался сбежать с едой. Он… — Кейд замолчал и тронул пальцами рот.
— Если тебе слишком больно, можешь не рассказывать, — предложила я. — Я просто имела в виду, что не хочу, чтобы ты от меня прятался.
— Я хочу рассказать. — Его выражение
