лица поглотило меня целиком. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне все. Я хочу, чтобы ты присутствовала в каждой частичке моего существа. Ты — единственный человек, который у меня есть, — он покраснел от этой горькой правды. — Ты мой единственный друг. Единственный человек со времен мамы, которому не все равно, живу я или умираю, и я хочу, чтобы ты знала меня настоящего.
Я прижала ладонь к крыше, опасно близко к его руке.
— Я бы забрала твою боль, если бы могла, — прошептала я.
— Мне бы этого хотелось, — он выпрямил руку так, что между нашими пальцами остались считанные сантиметры. — Торговец прижал меня к земле, а я умолял о пощаде. Я все еще был мальчишкой, голодным мальчишкой, а он был слишком тяжелым. Я кричал, вымаливая прощения. Умолял со слезами на глазах. Я был так голоден, так голоден, но он вытащил из-за пояса нож и сказал: «Тогда я избавлю тебя от твоего рта».
Кейд поднял руку и провел пальцами по длинному шраму.
— Он полоснул меня по губам. Думаю, он собирался срезать их начисть, но какой-то незнакомец стащил его с меня. Он впечатал того мужика лицом в грязь, а затем ушел, не сказав ни слова. Я поплелся за своим спасителем, истекая кровью и слезами, прямо к Дому Вараса. Это был последний раз, когда я видел Великого Вора, пока он официально не принял меня в свою гильдию. Я тогда не понимал, но это был сам бог, спасший меня от того торговца, и он сказал мне: если уж я собрался воровать, то делать это нужно как положено.
Слезы брызнули из моих глаз, и я смахнула их, прежде чем снова опустить руку на крышу. Влага оставила темное пятно на камне, и Кейд, стараясь не касаться меня, легонько провел пальцами по мокрым следам.
— Вот почему я стремился стать лучшим. Я страстно хотел быть достойным Вараса. Я не знал, что это он меня спас, пока не принес ему в жертву твое платье, и он явился сам. Он спас меня, и я захотел быть похожим на него. Вором и воином. Кем-то, кого никто не сможет ранить. — Он многозначительно посмотрел на меня. — У меня есть шрамы от тех, кто пытался, но с годами ранить меня удавалось все реже и реже. А твои слезы? Они причиняют самую сильную боль. Из всех людей на свете именно ты обладаешь властью ранить меня больнее всего.
— Почему? — Его слова меня встревожили.
— Потому что я наконец нашел душу, которая звучит в унисон с моей, друга, не похожего ни на кого из тех, кого я встречал, а из-за меня ты плачешь. Я не могу забрать тебя отсюда. Я не могу коснуться тебя, а через цикл я тебя потеряю.
Его слова напомнили мне о матери. Не поэтому ли она держала меня на расстоянии вытянутой руки? Кейд с головой бросился в нашу связь, и в итоге он неизбежно обгорит. Я же и вовсе исчезну — по крайней мере, на десятки лет. Моя мама была умна. Она уберегла себя от этой боли.
— Солнце восходит. — Кейд резко поднялся на ноги, давая понять, что наше время вышло.
— Ты вернешься? — спросила я, внезапно испугавшись, что он защитит себя так же, как моя мать, отгородившись от мучительного зрелища — видеть мое тело без моей души внутри.
— Конечно. — Он улыбнулся. Грустно, но искренне. — Я даже вернусь, когда ты будешь старой и поседевшей, а Хрейнаста бросит тебя ради другой. Это может занять время, но я всегда буду приходить за тобой.
Глава пятая
«Из всех людей на свете именно ты обладаешь властью ранить меня больнее всего».
И я причинила ему боль. Я убила его, и теперь его кости лежат на длинном участке пола, охраняемом чудищами, рожденными и взлелеянными злом. Кровь покрывает их белый мех. Голод затаился в их глазах. Я буду мертва еще до того, как сделаю десять шагов по храму Лавека.
Тигры смотрят на меня, пока я застыла в дверном проеме. Они не двигаются. Они не рычат. Они просто изучают безумно храбрую девушку, замершую на пороге. Отчаянную девушку, движимую любовью, гневом и ненавистью. Мне следует повернуть назад. Мне следовало бы бежать к безопасности меча Лавека, но он не сможет мне помочь. Не в этом случае. Но мне нужна его помощь. Особенно здесь, ведь там покоится его рука. От плеча до запястья она лежит на алтаре, словно подношение, но эта прекрасная, мощная конечность — вовсе не дар. Валька оставил ее здесь не для того, чтобы почтить Охотника. Нет, Война оставил ее здесь как осквернение. Насмешку. Кровавую жертву на святилище, на которое Лавек больше не смеет смотреть.
Я всегда буду приходить за тобой. Обещание, которое он не смог сдержать. Клятва, которую он нарушил из-за меня. Теперь я исполняю ее за него. Я присвоила его слова себе. Я всегда буду приходить за ним, и следы от пальцев Лавека жгут мое лицо. Охотник напоминает мне Вора. Кровь и сажа — они даруют благословение и защиту. Они не забирают; они не опустошают и не пожирают. Кровь обжигает кожу раскаленным белым пламенем, и я больше не могу стоять на месте. Боль слишком сильна, и я делаю шаг вперед.
Тигры напрягаются, готовясь к атаке, но не сдвигаются с места. Вместо этого они изучают меня настороженными взглядами и предупреждающим рычанием. Кровь горит все сильнее, словно с моего черепа сдирают плоть, но я заставляю себя идти. С каждым шагом боль на лице утихает, и до меня доходит. Лавек оставил на мне метку, благословил меня, объявил своей. Точно так же, как Варас помечает своих воров сажей своих священных пеплов, Охотник крестил меня кровью. Теперь я его. Охотница, воительница, жрица. Боги отвернулись от меня, но здесь, в диких землях, Лавек понимает. Он испытал боль утраты любимого человека. У него отняли жену, вырвав ее из его рук. Мы одинаковы. Быть может, здесь, на ледяных землях, я не проклята за то, что люблю кого-то беззаветно. Я помазана. Я обласкана милостью. Я отмечена.
Я мчусь сквозь стаю к алтарю. Клыки щелкают у моих лодыжек, пока мои ноги ударяют по промороженному камню. Из глоток вырываются жаждущие крови крики, но я не останавливаюсь.
Беги быстрее. Это не голос Незнакомца, но его мысли проникают в мой разум. Я хочу подчиниться. Я пытаюсь бежать быстрее, но мои ноги выбились из сил. Ледяной воздух жалит легкие.
