его навыков. Он учил меня воровать и сражаться. Он учил меня быть другом, но эта ночь была совсем другой. Тот Кейд, к которому я привязалась всем сердцем, испарился, оставив на своем месте лишь тень вора.
— На сегодня хватит, — произнес Кейд, и в его голосе не осталось ни капли тепла. Несмотря на летнюю духоту, по моей коже побежали мурашки.
— Хочешь заняться чем-нибудь еще? — Я злилась на собственный дрожащий голос. Всегда такой разговорчивый, этот молчаливый незнакомец передо мной леденил душу. Он взялся обучать меня владению клинком, но наши уроки стали натянутыми. Мы не могли спарринговать из-за страха быть обнаруженными, из-за страха прикоснуться друг к другу, поэтому мы просто стояли рядом, выписывая в воздухе жестокие движения. Я жила этими мгновениями, когда мой мир познавал частичку его мира, когда мое тело разделяло его ощущения. Я не видела его целую неделю, так что когда он забрался в мое окно, мой дух взмыл ввысь — лишь для того, чтобы разбиться о его ледяное поведение. Мой друг исчез, а его место занял пугающий вор. Впервые в жизни я испугалась Кейда. Не потому, что он мог причинить мне вред, а потому, что мое сердце чувствовало эти перемены. Я до смерти боялась того, как сильно успела его полюбить, и это давало ему власть сломать меня.
— Нет… Я должен идти. Уже поздно, — ответил он, так и не взглянув на меня. Поздно не было. Он только что пришел.
— Все…? — Мне было страшно спрашивать. Я не хотела, чтобы его слова подтвердили правду, висевшую в воздухе тяжелым грузом. Если бы он промолчал, я могла бы зажмуриться и притвориться, будто это всего лишь кошмар. — Все в порядке? — Мой шепот едва можно было расслышать.
— Да. — Его ответ прозвучал слишком быстро, и он направился к краю крыши. — Мне пора.
— Кейд. — Я презирала отчаяние в собственном голосе. — Не надо… — Не лги мне. Не прячься от меня. Не бросай меня.
— Селла. — Мое имя прозвучало как извинение, пока на его лице шла мучительная внутренняя борьба. — Я… я не могу так больше. Прости. Я должен уйти.
— Не можешь что?
— Селла, прошу.
— Не можешь что? — повторила я. Мать бросила меня десять циклов назад, и я позволила ей уйти из моей жизни без единого слова протеста. Я не позволю ему уйти без боя. Он был всем, что у меня было; всем, что у меня когда-либо будет, пока неумолимо приближается мой двадцать первый день рождения.
— Я… — Он повернулся и пересек крышу, остановившись у самого края, а затем резко развернулся ко мне так быстро, что я отшатнулась назад. — Я больше так не могу. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока ты меня бросишь. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу конец величайшей вещи в моей жизни. Ты — моя лучшая подруга, мой доверенный человек, мое сердце. Я люблю тебя, Селла.
Мои эмоции хлынули через край от его признания. Кейд любил меня, но голос застрял в горле, грозя задушить меня.
— Каждую ночь, проведенную с тобой, я люблю тебя все сильнее, — продолжал он. — Я полон острых и рваных краев, но твоя мягкость и тепло идеально ложатся между этими осколками. Ты делаешь меня цельным. Ты — то, чего так не хватало в моей жизни, и чем дольше я остаюсь рядом с тобой, тем сильнее я тебя люблю. Варас может быть богом, которому я присягнул, но именно тебе я хочу поклясться в своем будущем. Ты — алтарь, у которого я молюсь, божество, которому я поклоняюсь, и я бы отдал за тебя свою жизнь, но ты не принадлежишь мне. Ты никогда не принадлежала мне и никогда не будешь принадлежать. Ты принадлежишь Хрейнасте с самого рождения, и я не могу смотреть, как человек, которого я дорожу больше всего на свете, теряет себя ради эгоистичной богини.
— Кейд! — Мой голос сорвался на визг от его богохульства.
— Мне все равно, — прорычал он. — Будь прокляты боги, но мне все равно. Пусть они меня разит молнией, потому что мое сердце принадлежит тебе, и я не могу стоять в стороне и бездумно смотреть, как у тебя крадут жизнь. Ты не выбирала этого. Если бы ты была совершеннолетней, когда давала клятву, или если бы ты прогнала меня при нашей первой встрече, я бы мог это уважать, но ты родилась, чтобы искупить вину своего отца. Тебя принесли в жертву до того, как ты поняла, что это значит, и через несколько месяцев твоя душа исчезнет. Ты будешь спать десятилетиями, а мне придется смотреть, как Хрейнаста расхаживает в теле женщины, которую я люблю. Я не могу сидеть здесь и свидетельствовать этому. Это слишком больно.
— Меня выбрали еще ребенком, — прошептала я с такой слабостью, которая вызвала у меня отвращение к самой себе. — Так должно быть.
— Именно так, — выплюнул Кейд. — Ты была ребенком, душой, неспособной сделать собственный выбор, и явился хищник, чтобы схватить тебя.
— Кейд!
— Это правда, и ты сама это знаешь. Красть прекрасных детей, чтобы вселиться в них и заставить их собственные души исчезнуть — это хищничество.
— Хрейнаста — Чистейшая, — возразила я, боясь, что небесверхи развернутся и поразят его насмерть за его яд. — Наша жертва нужна, чтобы сохранить ее святость.
— Она эгоистичная и жестокая богиня, — выплюнул Кейд, воплощая собой ярость и убежденность. — Остальные боги пришли в этот мир в своих истинных формах. Они подчинили себя законам людей и ведут за собой личным примером. Валька ведет своих людей в бой. Сато работает в поле бок о бок со своими жнецами, и солнце опаляет ее кожу так же, как и их. Варас ворует точно так же, как и мы. Он собственными руками спас меня от смерти. — Он жестоко указал на свои губы. — Элскере живут вместе как муж и жена, являя собой пример любящего и верного брака. Каждый бог сражается, потеет и трудится среди своего народа, за исключением Хрейнасты. Если бы она действительно хотела, чтобы ее послушницы оставались чистыми, она была бы здесь, в этом храме, подавая личный пример. Она бы сама сопротивлялась искушениям первой, чтобы ее жрицы могли последовать по ее стопам, но нет. Она прячется в обители богов, чтобы не следовать собственной доктрине. Чистота — это противостояние искушению и сохранение святости, а не порабощение молодых девочек, чтобы прятаться за их спинами.
— Тебе не следует этого говорить. — Слезы омывали мои щеки.
— Это правда. — Доброта исчезла с его черт, и я
