— Я помню только, что мы были так бедны, что иногда я спал на улице. Думаю, моя мама, или мачеха, или кто там еще, была русской, поскольку всегда ругалась на этом языке. И у меня была кот. Рыжий бродячий кот, которого я взял под свое крыло и назвал «Апельсин», потому что, видимо, мне тогда не хватало воображения.
— Неужели ты никогда не пытался их найти?
— Нет.
Пару раз я думал об этом, но ответ всегда был: «Нахуй, нет». Что бы я сказал?
«Привет, мама. Привет, папа. Помнишь сына, о котором вы не позаботились и которого в итоге похитили? Так вот, сюрприз, ублюдки, я не умер, а стал убийцей. И я рад видеть вас снова, но, возможно, нам придется прервать это воссоединение, потому что я живу в долг из-за «Омеги»».
Все эти разговоры обо мне заставляют меня чертовски покрываться мурашками. Не то чтобы так и должно быть. Я уже давно смирился со своим прошлым, потому что принял «Преисподнюю» как обитель, где мне самое место. Но после ломки и разговора с этим гребаным Призраком я уже не так уверен.
Разговор об этом с Элоизой заставляет еще больше сомневаться в том, где мое место.
— Хватит обо мне, — я поворачиваюсь, чтобы она оказалась в поле моего зрения. — Расскажи о себе.
Она молчит, покусывая щеку.
— Сделка есть сделка, Элоиза.
Вздох вырывается из глубины ее тела, когда ее взгляд устремляется в море.
— Я прожила в этом доме всю свою жизнь с папой и мамой. Это был мой рай с самого детства. Потом мы потеряли моего дедушку. И хотя это разбило меня вдребезги, у меня все еще была мама.
— А как насчет твоего отца?
Она переводит взгляд в мою сторону.
— Он британец, как и ты.
— Ты не договариваешь, — я узнаю свой насмешливый тон и быстро продолжаю: — Полагаю, именно благодаря ему твой акцент не такой ужасный, как у остальных французов.
Она подталкивает меня.
— Ну, твой французский акцент тоже ужасен.
— Итак, о твоем отце...
— Он... — она делает паузу, явно взвешивая слова. — У мамы был бунтарский период в конце подросткового возраста, она сбежала в Англию и встретила отца. Через несколько месяцев мама вернулась жить к моему дедушке со мной в животе. Отец никогда не был рядом и навещал лишь раз в несколько месяцев. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, он больше не появлялся. Не думаю, что он когда-нибудь планирует вернуться.
Это сомнение. Надежда. Мать вашу. Она надеется, что он вернется? Когда-нибудь я должен исправить это предположение.
— Долгое время мы с мамой были вдвоем. Потом, в выпускном классе, у нее обнаружили рак мозга. Я выбрала сестринское дело, чтобы заботиться о ней. Семь лет мы боролись, — ее голос ломается, и Элоиза вытирает глаза – даже если слез нет. — Несмотря на неудачные операции и планы восстановления, мы боролись. Я должна была знать, что она хочет сдаться и провести все оставшееся время со мной в нашем доме, а не привязанной к больничным аппаратам и испытывающей боль. Я вела себя эгоистично. Не хотела провести с ней всего несколько недель. Я хотела прожить с ней всю жизнь, и поэтому подтолкнула ее к еще одной операции. Операцию, которую она не пережила. Вот и все, — она улыбается мне, и слеза скатывается по ее щеке в уголок рта. — Я убила свою мать.
— Нет, не ты. Это сделал рак, — я хочу заключить ее в объятия, но риск того, что она снова убежит, заставляет остановиться. — Поэтому ты хотела умереть?
— Почему ты говоришь об этом в прошедшем времени? — ее плечи напрягаются. — Я все еще хочу умереть.
— Я думал, ты сказала, что хочешь чувствовать себя живой.
Она складывает руки, постукивая ногой по грязи.
— Это невозможно для такой, как я. Будет лучше, если я просто умру.
— То есть проще. И трусливее.
Элоиза пристально смотрит на меня.
— Кто ты такой, черт возьми, чтобы судить меня?
— Я осуждаю твою гребаную ложь. Ты не хочешь умирать, медсестра Бетти.
— Я сказала, что хочу!
Через секунду я сжимаю ее затылок одной рукой. Другой сковываю ее запястья за спиной и тащу к краю обрыва.
Элоиза вскрикивает. Камешки вылетают из-под ее ног и падают в нескольких метрах, прежде чем встретиться с водой.
— Тогда позволь исполнить твое желание, — шепчу я ей на ухо. — Обычно я беру много за убийство, но твое исполню бесплатно. Считай это чертовой благотворительностью. Одного толчка достаточно, чтобы разбить твой череп об эти камни. Один толчок, и игра будет окончена.
По ее телу пробегает дрожь. Она дрожит в моих объятиях, ее лицо пылает румянцем. Широкие зеленые глаза не мигая смотрят на воду внизу.
Ебать меня в рот.
Неужели она действительно об этом думает?
Я не могу позволить ей умереть. Не сейчас, когда она наконец-то копается в себе.
Но вместо того, чтобы самому прервать это, мне нужно, чтобы именно она сделала этот шаг. Чтобы она приняла решение.
— Что же это будет, а? — я толкаю ее дальше, пока одна из ее ног не перевешивается через край. Ее шлепанцы падают в воду. — Как думаешь, сколько времени им понадобится, чтобы найти твое разложившееся тело в глуши?
— Нет! — кричит она, так резко поворачиваясь в моих руках, что я теряю равновесие и падаю назад. Грязь ударяет мне в спину, когда я тяну ее за собой.
Руки Элоизы обхватывают мою талию, лицо утопает в моей груди, а ноги зажаты между моими. И тут я чувствую их.
Слезы.
Я так чертовски поражен и горд ее мужеством, что внутри меня что-то щелкает.
Я кое-что знаю о мужестве, но даже закаленные мужчины в последние минуты жизни трусят, как гребаные киски.
Но эта женщина?
Эта крошечная, яростная женщина, цепляющаяся за меня изо всех сил?
Ей не до этого.
Она заставляет меня сомневаться в вещах, которые я считал само собой разумеющимися.
Я отрываю ее голову от своей груди и захватываю ее губы в яростный поцелуй.
Элоиза не единственная, кому нужно почувствовать себя живым. Я искал именно это ощущение, страсть, осознание того, что могу быть чем-то большим. И все это благодаря этой женщине в моих объятиях.
Она заставляет меня жаждать чего-то.
