Попробуй еще раз, медсестра Бетти.
— Пусти меня! — я снова кричу, извиваясь и ударяясь о его грудь. Что угодно, лишь бы он отпустил меня. Я в ловушке, потеряна и растеряна.
У меня не должно быть таких эмоций. Я должна чувствовать оцепенение.
Оцепенение — это безопасно.
Схватив свободной рукой оба моих запястья, Ворон поднимает их над моей головой и прижимает к стене. Он наклоняется ближе, его дыхание обдувает мое лицо.
— Мы можем простоять здесь весь гребаный день, если хочешь.
— Пожалуйста... — прибегаю я к мольбе. Нежелательные ощущения уже на поверхности. Не могу выпустить весь этот хаос наружу.
— Пожалуйста, что?
— Пожалуйста, перестань меня провоцировать, — я встречаюсь с его глазами, пытаясь найти в них крупицу милосердия. — Оставь меня в покое.
Он сверкнул глазами, и цвет его глаз похолодел.
— Признай. Это.
— Я не в порядке, — шепчу я, просто чтобы он уже отступил. Вместо привычного равнодушия внутри меня что-то трещит. Звук такой грохочущий, что я закрываю глаза от его интенсивности.
— Громче, — приказывает он.
— Я не в порядке.
— Громче!
— Я не в порядке! — из моего горла вырывается всхлип. — Я не в порядке. Я не в порядке.
Образы мамы перед смертью заполняют мое сознание. Она была просто оболочкой, но я предпочла бы иметь эту оболочку, чем остаться одной. Отец исчез, когда я была ребенком. Папа (прим. — имеется в виду дедушка, так как во Франции все говорят папА) умер, и все, что у меня было, — это мама. Она была якорем моего существования. Когда она ушла, одиночество почти разорвало меня на части.
Я неделями бродила по дому, как призрак, поглощенная нашим совместным смехом. Каждый день я надеялась, что все это сон и я проснусь, чтобы найти ее, папу и все то, что делало меня счастливой.
После ее ухода нет ощущения жизни. Только глубокое одиночество. Я не могу понять, как жить без нее и папы. Не могу понять, почему я все еще существую после их смерти.
Но я обманывала себя, думая, что со мной все в порядке, поэтому ни одно из этих чувств не вернется. Оцепенение было гораздо лучше, чем горе.
А теперь, благодаря этому человеку, я больше не могу врать даже себе.
Я смотрю в бирюзово-голубые глаза, которые ломают меня и снова собирают воедино. Выражение лица Ворона смягчается, когда он отпускает мой подбородок и запястья.
— Чего ты хочешь, Элоиза? — он проводит пальцем по моей щеке, вытирая слезу и пробуждая к жизни каждый омертвевший участок кожи. — Чего ты действительно хочешь?
Этот мужчина. Этот незнакомец. Этот убийца. Он одновременно возбуждает и пугает. Адреналин и замешательство. Он – все, чего я не должна хотеть, но в то же время он – все, чего я жажду. Все, что вдохнет в меня жизнь.
Хоть раз, хоть ненадолго, я не хочу чувствовать себя оцепеневшей или мертвой.
Я сжимаю его руку, используя глубокую синеву его глаз как якорь.
— Хочу чувствовать себя живой.
Глава 9
Хочу чувствовать себя живой.
От одних этих слов, вырвавшихся из ее уст, кровь стынет в жилах.
Элоиза смотрит на меня огромными глазами, ярко-зелеными, полными растерянности и страха. Ее губы дрожат, а по крошечной руке, сжимающей мою руку, пробегает дрожь.
Как будто она действительно не знает, как это сделать. Как быть живой.
Больше всего на свете мне хочется снять с нее эти брюки, прижать к стене и показать, как надо жить.
Но не тогда, когда она сбита с толку. Если зайти слишком далеко, она может сломаться и больше никогда не соберет себя воедино.
А я хочу, чтобы она собралась. Не знаю, какого черта меня это волнует, но Элоиза была не поддающейся объяснению с тех пор, как я ее встретил. Все, что знаю, – я поддержу ее в этом. Чем бы это, блядь, ни было. Потому что видел частички женщины, скрывающейся под оцепенением.
Эта женщина заслуживает того, чтобы выйти наружу.
Вместо того чтобы предаваться своим поганым фантазиям, я отпускаю ее и двигаюсь к двери.
— Встретимся на улице в пять.
Она остается на месте.
— Зачем?
Я мотнул головой в ответ.
— Узнаешь.
На этот раз она кивает, выражение ее лица говорит о неуверенности. Неопределенность – это хорошо. Неопределенность будет держать ее в напряжении.
Я бросил последний взгляд на ее мокрую рубашку и кремовые груди, проступающие из-под нее. Решение уйти от этого роскошного тела кажется сейчас чертовски неправильным. Я качаю головой и начинаю спускаться в холл.
Пока надеваю футболку, тоненький голосок шепчет, что это не мое дело. Никакой привязанности, помнишь?
Однако не могу даже подумать о том, чтобы бросить Элоизу в таком состоянии. Не тогда, когда подтолкнул ее к тому, чтобы она обнажилась передо мной.
С этим решением я спускаюсь по лестнице.
Я ожидал, что Элоиза струсит и придется тащить ее на руках, но она вышагивает по крыльцу в белых шлепанцах. Крошечные джинсовые шорты обтягивают ее бедра вместе с простой черной футболкой.
Никаких мокрых прозрачных рубашек. Облом.
Но шорты обнажают прекрасные ноги, так что отсутствие мокрой футболки почти терпимо.
Почти.
Заметив меня, Элоиза перестает вышагивать и скрещивает руки под грудью. Ее нога постукивает по земле. Это ее привычка, когда она волнуется.
— Так в чем дело?
В ее голосе снова звучит крошечная надежда. Неизвестность заставляет ее волноваться.
Мне чертовски нравится, что она выглядит взволнованной.
Это само по себе – жизнь.
Я направляюсь к своему мотоциклу, беру шлем и бросаю его ей. Она вскрикивает, но все же ловит его. Ее вопросительный взгляд перемещается между мной и шлемом, когда я сажусь на мотоцикл.
— Нет.
— Что?
— Нет. Я не сяду на эту... штуку!
— Не смеши меня, медсестра Бетти. Конечно, сядешь.
Ее выражение лица превращается в чистую панику, когда она возвращает мне шлем. Когда я не беру его, она бросает его на землю и бежит к дому.
К ее замку.
Ее ебаное безопасное место.
Ну, не сегодня.
Бросив мотоцикл, я хватаю ее за руку и тяну назад, пока ее грудь не прижимается к моей.
Элоиза бьется, ее ладони бьют во всех направлениях. Я сжимаю оба ее запястья за спиной, без труда подчиняя себе.
— Забудь о том, что я сказала
