бы своему желанию.
— Остынь, приятель, — Призрак усмехается, поднимая руки вверх. — Ты действительно думаешь, что сможешь одолеть меня, пока ранен? Симптомы и приступы причиняют сумасшедшую боль даже без выстрела.
Я ослабляю хватку на пистолете и прячу его под куртку.
— Ты тоже...?
— Начал задолго до того, как твоя ленивая задница приступила к действиям.
Черт возьми. Это и есть причина, по которой он решил избавиться от образа Призрака?
Он подходит ближе, чтобы пробормотать:
— Если твоя причина чем-то похожа на «я не хочу упасть замертво, как Дьявол», то позвони мне. Мы не единственные, кто так думает.
Ох. Ебать меня в рот. «Нулевая команда»? Сколько из них уже выбыло? Раз Призрак в деле, значит, его ближайшие товарищи Тень и Туман тоже должны участвовать. А я-то думал, что начну борьбу за их детоксикацию. Интересно, сколько еще людей на борту? Может быть, Шторм...
— Только не Шторм, — Призрак качает головой. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли. У него отлично получается улавливать закономерности. — Он все еще пес, охраняющий врата Аида.
— Что ты будешь делать с Аидом?
— Нахуй Аида. — В темных глазах Призрака вспыхивает огонь. Он редко проявляет гнев, но если уж показывает, то по чертовски веской причине. — Рано или поздно он падет от рук Родоса. Ты умен, Ворон. Ты же не пойдешь на дно вместе с тонущим кораблем, верно?
— С каких это пор верность считается тонущим кораблем?
— Преданность? — он смеется, долго и издевательски. — Кому? Человеку, который сделал нас наркоманами и убийцами?
— Верность тому, кто мы есть. — Я встаю вплотную к нему, не обращая внимания на то, что кто-то замечает двух иностранцев, спорящих на английском. — Ты, я и вся «Нулевая команда» были убийцами всю свою жизнь. Кем мы станем, если не будем делать то, для чего предназначены?
— Мы станем теми, от кого зависит наша судьба. Чем-то, что ни наркотики, ни Аид не приказывают нам делать, — он тычет пальцем мне в плечо. — Подумай об этом. Я останусь здесь ненадолго.
Я смотрю, как он выходит из книжного магазина.
Впервые с тех пор, как меня привели в «Преисподнюю», я задаюсь вопросом, что, черт возьми, я творю. Есть ли для меня что-то еще, кроме убийств и «Омеги»?
Я выхожу из магазина, пытаясь разобраться в хаосе. Эта неразбериха намного хуже, чем отказ от «Омеги».
Словно ответ, спустившийся с небес и заглянувший в мой ад, я замечаю Элоизу в кофейне на другой стороне улицы, одетую в форму медсестры.
Она сидит за столиком лицом к стеклу – такой неудачный выбор в плане безопасности – и заправляет прядь каштановых волос за ухо.
Я проверяю часы. Девять вечера. Она начала свою смену всего несколько часов назад.
Не в силах перестать наблюдать за ней, я замираю на месте. Часть меня надеется, что она меня заметит. Другая часть желает, чтобы Элоиза никогда этого не сделала, и тогда я смогу продолжать наблюдать за ней в свое удовольствие.
Минус ее избегания в том, что я вижу ее только во второй половине дня, когда она отправляется на смену, а этого недостаточно, чтобы насытиться ею.
Черт возьми.
Зачем мне вообще ее видеть? Никакой привязанности, помнишь?
После разговора с Призраком это оправдание теряет свою актуальность.
Мой взгляд задерживается на контуре ее лица и той непринужденной элегантности, с которой она просто сидит.
К черту это.
Я собираюсь перейти улицу и направиться к ней, когда к ее столику подходит кудрявый мужчина и поворачивается спиной. Судя по пальто, врач.
Первая мысль при виде него – сбрить все эти волосы и дать ему в морду.
Для мохнатого животного Чирио выглядит гораздо лучше, чем он, а мне даже не нравится эта собака.
Я все еще размышляю, с какой стороны его ударить и не сломать ли ему кости, когда Элоиза улыбается ему. Ее нос подергивается, а все черты лица светлеют. Она выглядит совсем не равнодушной.
Как будто кто-то включил рубильник, мое настроение меняется с раздраженного на убийственное. Все, что я вижу, – это кровь и потребность убивать. Как будто я только что принял «Омегу».
Какого черта она улыбается доктору Керли, хотя всегда была мрачной и отстраненной? Может, он ее любовник или еще какое-нибудь дерьмо?
От этой мысли по моим венам разливается жгучая ярость.
Я поворачиваюсь в противоположную сторону, прежде чем осуществить свои убийственные намерения.
Какая мне, к черту, разница, кому она улыбается? Будь то доктор Керли или гребаный уборщик, меня это не касается.
Ни капельки.
***
Остаток ночи я провожу, бродя по трущобам и разыскивая Пола. В трущобах хорошо умеют защищать друг друга. Особенно от полиции или иностранцев вроде меня.
Близится рассвет, а я все еще ни с чем. У меня поднимается давление, и жгучая потребность выплеснуть злобу на что-то или кого-то переполняет меня.
Добавьте к этому образы Элоизы, улыбающейся доктору, ебаному, Керли, и мое терпение достигает предела.
К черту все это дерьмо.
Я уже собираюсь начать угрожать людям пистолетом – и похуй, что они вызовут полицию, – как вдруг чья-то рука задевает мои брюки.
Бездомная женщина средних лет, лежащая на грязной земле, смотрит на меня. Она накрыта заплатанным одеялом. Морщины обрамляют выцветшие темные глаза и чрезмерно грязное лицо.
— Bout du pain (с фр. Кусочек хлеба)? — говорит она потрескавшимися губами.
— У меня нет хлеба, леди, — отвечаю я по-французски и приседаю перед ней. Убедившись, что привлек ее внимание, я лезу в куртку и достаю несколько евро. — Но есть вот это, если скажете мне, где находится Пол Ренар.
Она пытается выхватить деньги, но я держу их на расстоянии вытянутой руки. Ее невероятно длинные ногти, как у ведьмы из мультфильмов, царапают мою кожу.
— Нет, сначала информация.
— Я не знаю Пола, — отвечает она по-французски, избегая смотреть мне в глаза. Она лжет, как и все остальные. Но сомневается. Лучше исследовать это.
Я добавляю еще несколько евро и наклоняю голову.
— Значит, вы знаете Ренара? — Лис. Это фамилия и прозвище Пола в трущобах.
Ее глаза загораются, когда она смотрит на деньги, как будто это ее спасение. Возможно, так оно и есть.
— Он мертв, — пролепетала она.
— Что?
— Несколько дней назад. Хранилище взорвалось из-за неисправности газа. Несчастный случай. По крайней
