свою профессиональную карьеру я пережил их бесчисленное множество. Последней была пуля.
Но эта женщина?
Эта крошечная, могучая штучка? У меня есть предчувствие, что она будет самой страшной неприятностью, в которую я когда-либо попадал.
***
Я устраиваюсь в комнате прямо над скалистым обрывом моря. Удивительно, но постоянные удары волн о берег не так раздражают, как я думал. Кроме того, это удачное расположение с точки зрения безопасности. Если кто-то попытается взобраться на утес, ему понадобится много времени – и удача, чтобы спастись от обрушивающихся волн.
Из-за пыли через стекла окон проникает не так много света. Я закрываю окно темно-коричневыми шторами. Риск снайперов. Хотя на этих тонких ветках трудно найти хорошую позицию. На деревья практически невозможно забраться, неся на себе снайперское снаряжение.
Тот, кто строил этот особняк, наверняка выбрал первоклассное защищенное место.
И все же мне нужно обшарить прилегающий лес и расставить несколько ловушек. С учетом ранения мне нужна любая возможность остаться в живых.
Я снимаю рубашку и осматриваю рану под марлей. Она уже не горит так сильно, как раньше. Такая боль едва заметна для таких, как я.
Однако боль другого рода пробивает себе дорогу к моей голове. Скоро мне будет хуже, чем парализованному человеку, поэтому нужно действовать быстро.
Бросив футболку на стул, я сажусь на кровать и набираю номер Пола. Он был моим связным, когда я приехал во Францию. Его единственной задачей было доставить меня в страну, поэтому он понятия не имел о моей миссии. Однако я надеюсь, что у него есть хоть какие-то сведения о предателе.
Голосовая почта.
Снова.
Блядь.
Придется навестить его в трущобах. Если он имеет к этому отношение, то награжу его картой Джокера.
Всякий раз, когда кто-то из нас хочет поиграть с мишенью, он кладет на нее карту с Джокером. Тот, кто заберет карту, становится победителем и может играть с мишенью любым удобным для него способом.
Если Пол будет связан с предателем, я приклею эту чертову карточку ему на лоб.
Пульсация начинается в затылке и с ужасающей силой простреливает спереди. Я стону, стиснув зубы. Опираясь на старинный столбик кровати, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.
Лежачее положение всегда усугубляет симптомы.
В груди щемит, и это гораздо хуже, чем если бы в меня выстрелили. Или напали с гребаным топором.
Я отшатываюсь назад, ударяясь о что-то деревянное. Ящики распахиваются от силы моего падения. Картины и книги рассыпаются по полу.
Не в силах остановить боль, я следую за ними. Мое тело шлепается на твердый деревянный пол, покрытый тонким ковром. Со лба капает пот, а тело сотрясает дрожь.
Пальцы сводит судорогой. Это плохо. Это может означать, что скоро начнется припадок.
Мой размытый, дезориентированный взгляд падает на вещевой мешок. На «Омегу». Мое спасение и мое проклятие. Один укол, и все закончится. Больше никаких ежедневных страданий.
Я все равно умру, так какая разница, «Омега» это сделает или вражеская пуля?
Но тут в голову лезут мысли, которые мешали делать уколы весь этот месяц.
Один укол – и я превращусь в бездумную машину, созданную только для того, чтобы убивать.
Один укол – и я начну забывать, кто такой, в своем слепом поиске крови.
Один укол – и я превращусь в человека, который чувствует себя живым только тогда, когда забирает жизни.
Больше нет.
Я держу голову, сосредоточившись на застиранном ковре. Все силы уходят на то, чтобы перевести тело в сидячее положение, спиной к кровати. Это лучшая альтернатива, чем лежать.
Еще несколько минут, и симптомы исчезнут. По крайней мере, приступ пройдет. Боль гораздо менее интенсивна, чем, когда я только перестал делать уколы. Кроме того, пулевое ранение мешает моим болевым рецепторам. Это хуже, чем должно быть.
Мой взгляд падает на разбросанные по полу фотографии. Губы разъезжаются. Мучительная боль почти отходит на задний план.
Почти.
Детская версия медсестры Бетти – или Элоизы, или как там ее, мать ее, зовут – держит за руку пожилого мужчину и широко улыбается в камеру. Этот мужчина – не ее дедушка. О. Абсолютно, блядь, точно нет.
Я бы не забыл это лицо, даже если бы это означало мою смерть.
Этот человек, который улыбается Элоизе так, будто у него есть чертово сердце, – один из основателей «Преисподней». Человек, который вводил нам «Омегу», пока не умерла большая часть «Нулевой команды».
Доктор, мать его, Джонсон.
Теперь его дочь в моей власти.
Глава 6 Громкий стук пробуждает ото сна. Или из имитации сна – той фазы, когда глаза закрыты, но все еще чувствую и слышу все вокруг.
Я сажусь в кровати и прижимаю к груди пухлое тельце Шарлотты. Она поскуливает, но продолжает дремать, как ни в чем не бывало.
Мое внимание устремляется к потолку, как будто он волшебным образом может стать прозрачным.
Что бы я ни сделала сегодня, это была плохая идея. Кто, черт возьми, сдает свой дом потенциальному убийце?
Я даже не знаю его имени.
Но на кону папин дом. Я не могу просто позволить этому человеку разрушить его. Судя по тому, как он сбежал из больницы, практически в бреду от лихорадки, я не сомневаюсь, что он выполнит свою угрозу.
Не хотелось бы об этом узнавать.
К тому же, что я теряю?
Он уже заплатил мне. Я могу начать расплачиваться с долгами. Если он передумает и убьет меня, так тому и быть. У меня нет никаких причин цепляться за жизнь, кроме папиного дома.
Близких родственников тоже нет.
Кроме отца, который, возможно, уже мертв. Не то чтобы меня это волновало. Этот ублюдок никогда не был мне отцом.
Oh, merde (с фр. Ох, дерьмо).
Отец!
Все вещи моего отца на втором этаже. Как я могла забыть об этом?
Я вскакиваю с кровати, и крошечное тельце Шарлотты с шумом выскальзывает из моих рук на кровать. Я запихиваю ноги в тапочки и накидываю халат, спотыкаясь, выхожу из комнаты и поднимаюсь по лестнице.
Никто не должен знать о моем отце, особенно безымянный незнакомец.
Задыхаясь, я останавливаюсь перед дверью второй спальни и стучу.
Ответа нет.
Я пытаюсь снова, уже громче.
Меня встречает еще более оглушительная тишина.
Странно. Несколько минут назад раздавался стук. Наверняка он внутри.
Аккуратно я открываю дверь. Она слегка скрипит в знак протеста. Через приоткрытую дверь виднеется темная комната.
Я замираю на пороге, пытаясь разглядеть хоть какие-то очертания.
