желание и сделать то, ради чего сюда пришел, незнакомец убирает пистолет от моего виска и прячет куда-то за пояс. Мускулы под его черной рубашкой напрягаются от этого движения.
Его тепло покидает меня, когда он садится рядом со мной, и кровать сдвигается и скрипит под его огромным весом.
Что?
Это какой-то трюк?
— Почему... — я сглатываю, садясь, чтобы посмотреть ему в лицо. Порыв какого бы то ни было принятия, который был у меня раньше, улетучивается. — Почему ты не убиваешь меня?
— Потому что это не весело. — Его скучающее выражение лица опускается на меня, словно он винит меня в своих несчастьях и во всем, что происходит с планетой.
— Что?
— Если ты принимаешь смерть с распростертыми объятиями, то где же веселье для меня?
Mon Dieu (фр. Боже мой).
Он что, чертовски серьезен? Мне не позволено принимать свою смерть?
К черту этого человека. Только потому, что я разрешила ему убить меня, он смеет судить, как я допустила это?
Ладно, это звучит так неправильно. Я не должна позволять никому убивать себя. Но в любом случае, все должно быть не так.
— Connard. — Ублюдок.
— Эй, никаких французских ругательств, они звучат слабо, — его идеальный британский акцент звучит так холодно, что я была бы заворожена, если бы не находилась на грани гнева. — Ну же, медсестра Бетти, ты можешь лучше.
Опять это прозвище.
Во мне вспыхивает жаркий огонь, и мне не на кого его выпустить, кроме как на стоящего передо мной мужчину.
Я вскакиваю с кровати и устремляю на него напряженный палец.
— Если ты не собираешься меня убивать, то убирайся отсюда. Как тебе такое английский, ублюдок?
Он ухмыляется так широко, что меня на мгновение парализует, насколько красивым он выглядит с этой кривой ухмылкой и кажущимся естественным обаянием. Татуировки выглядывают из-под рукава его кожаной куртки и воротника рубашки, закручиваясь на его коже в интимном объятии. Что означают эти маленькие птички?
Oh la la (с фр. Ого).
Не могу поверить, что его разглядываю.
— Намного лучше. — Он все еще ухмыляется, в его ранее закрытых чертах лица нет ни капли злобы. — Но я не уйду. — Он достает свой телефон и показывает мне разговор с человеком, который выразил заинтересованность в аренде второго этажа дома. — Я твой новый арендатор.
Глава 5
Я кое-что знаю о смерти. Это само собой разумеющееся, когда растешь ее порождением. Когда я дышал только кровью с тех пор, как попал в «Преисподнюю».
Само собой разумеется, что подданные смерти не боятся ее. Даже когда я понял, что «Омега» разрушает мои клетки с каждым вдохом.
Когда придет время для смерти, я умру.
В нашей работе это само собой разумеющееся. Лишь немногие доживают до седых волос.
Но эта женщина?
Эта крошечная, но могучая медсестра Бетти?
Что, черт возьми, она знает о смерти, чтобы принять ее так легко, так покорно, без всякой ебучей борьбы?
Не один раз, а, черт возьми, дважды.
Она играет на струнах смерти, как будто он старый друг. И, ебать, если это не сводит меня с ума.
Я просто не мог нажать на курок, не зная, какого черта французская кукла играет с порождением смерти.
Медсестра Бетти смотрит на меня со своего места у кровати. Или, скорее, она сверлит взглядом. Полный пиздец. Ее кулаки сжимаются по бокам, а щеки краснеют после всплеска ругательств.
Она выглядит чертовски очаровательно.
Никогда не думал, что скажу такое о живом существе – не считая кошек.
Вот только в ночной рубашке, которую она надела, нет ничего восхитительного. Тонкая ткань обрисовывает ее скромные изгибы и полную бледную грудь. И теперь У меня начинает вставать.
Блять.
— Ты бредишь, если думаешь, что я сдам тебе свою жилплощадь! — ее голос напрягается от того, как сильно она пытается кричать, что означает, она не привыкла орать. Не с таким мягким диапазоном.
Я спрыгиваю с кровати, и та скрипит в знак протеста. Рана горит, но я сдерживаю боль. Пока иду к ней, взгляд медсестры Бетти следит за каждым моим движением, но она не вздрагивает и не выказывает никаких признаков страха.
Чтоб мне провалиться.
Она действительно не боится меня.
Это... странно. За исключением членов «Нулевой команды» и Аида, все меня боятся. Так или иначе.
Я возвышаюсь над ее крошечной фигуркой. Жалкое подобие ночной рубашки дразнит меня V-образным вырезом между ее кремовыми грудями. Приходится приложить усилия, чтобы сфокусироваться на ее лице.
— С чего ты взяла, что у тебя есть выбор, медсестра Бетти?
Хотя я не думал, что это возможно, ее щеки краснеют еще больше. Она тянется к телефону на тумбочке и прижимает его к груди.
— Я позвоню в полицию!
Она действительно очаровательна – и сексуальна. Что не должно быть правильным сочетанием. Но, как уже сказал, я живу ради странностей.
Я улыбаюсь, несмотря на это, и мой голос звучит хрипло:
— Конечно не вызовешь.
— Конечно, вызову. И что ты с этим сделаешь? — ее губы приподнялись в коварной ухмылке. — Убьешь меня?
Маленькая чертова ведьма.
Я наклоняюсь ближе и вдыхаю приторный цветочный аромат. Сирень или какое-то яблочное дерьмо, которое не должно ничего значить, но в нем есть что-то уникальное. Что-то, что пахнет ею, и это ухудшает состояние моих брюк.
— Ты бы этого хотела, не так ли?
Только я не думаю, что она действительно хочет умереть. Возможно, это связано с апатией, которая живет в ее глазах. Апатия, которая полностью исчезла, когда я отказался ее убить.
Дважды.
Она умеет злиться и умеет делать это хорошо. Вот только задыхается она под поверхностью. Интересно, что заставило ее запереть все внутри. Не то чтобы меня это волновало.
Ее губы сжались в линию.
— Или уходи, или я вызову полицию.
Я протягиваю руку к телефону, но она прижимает его к заметной линии между грудями.
Мило, она думает, что этот жест остановит меня.
Я ныряю внутрь. Мои пальцы касаются кожи ее грудей. Мать твою. Они мягче, чем кажутся. Меня так и тянет обхватить их. Посмотреть, как они ложатся в мои ладони.
Медсестра Бетти задыхается, позволяя телефону упасть в мою руку, и отпрыгивает назад. Она скрещивает ладони на груди, щеки становятся пунцовыми. Не знаю, от гнева это или от чего-то другого.
— Я...
