class="p">— Эй?
Ответа нет. Вместо этого до меня доносится приятный запах кожи. Что он делает? Играет в прятки или что-то еще?
Я вслепую тянусь к стене справа, пока не нажимаю на выключатель.
Комната заливается желтым светом. В поле зрения попадает полуголый мужчина. Он сгорбился возле кровати. Его крупные мускулы выставлены на всеобщее обозрение. По подтянутому животу расплываются замысловатые татуировки в виде птиц.
Губы стиснуты от боли, он сжимает голову обеими руками, словно пытаясь остановить ее взрыв. Между бровей образовалась болезненная складка. На лбу выступает пот, смачивая светлые пряди и стекая по правой щеке.
— Что случилось? — я осторожно придвигаюсь к нему. Один нерешительный шаг за другим. Когда он не реагирует, я приседаю рядом с ним.
Из глубины его горла доносится тихий звук. Что-то среднее между хныканьем и стоном.
Этот звук притягивает меня ближе, будто мотылька на огонь. Боль и страдание, написанные на его лице, тревожно напоминают мамины. Даже когда она пыталась скрыть от меня свою боль, чтобы позволить мне греться в глупой надежде, которую я сама себе нарисовала. В глубине души я осознавала, что ей осталось недолго, но предпочитала не замечать этого.
Я качаю головой и сосредотачиваюсь на английском пациенте.
Моя рука автоматически тянется проверить его рану. Я не вижу безымянного незнакомца, беглеца или даже убийцу. Я вижу человека, которому больно. Моя жизнь может ничего не значить, но жизни других людей – это совсем другая история.
Я никогда не брошу человека в беде, если можно помочь. Каким бы чудовищем он ни был.
Мои пальцы обхватывают его запястье, чтобы проверить пульс. Он учащен. Я снимаю повязку. Ожидаю инфекцию – возможную причину его бреда, – но рана чистая.
Странно.
Мужчина все еще хнычет – низкий призрачный звук, который вскоре переходит в глубокое горловое рычание. Первобытный, звериный и с такой болью.
Он мечется на месте, плечи вздрагивают, пока не упираются в кровать с грубой силой, и я инстинктивно отталкиваю его. Мы не имеем права прикасаться к пациенту во время припадка, если только не можем с ним справиться. Чтобы усмирить этого английского пациента, потребуется несколько медбратьев.
Во рту у меня пересохло, пока я наблюдала за тем, как этот крупный мужчина, похоже, одержимый демонами, раскачивается вправо и влево. Вены на его бицепсах и жесткие мышцы сокращаются при каждом движении. Замысловатые мелкие татуировки блестят от пота. Затем я бросаю взгляд на большую татуировку, покрывающую его спину. Клюв птицы раскрыт в широком крике, выпуская бесчисленное множество маленьких птичек. Звука нет, но рисунок настолько яркий, что я почти слышу этот пронзительный крик.
Ворон.
Татуировка темнеет вместе с изгибами тела мужчины. Тени становятся такими же жуткими, как и сам незнакомец.
Как раз в тот момент, когда я думаю о том, чтобы вызвать скорую – и, возможно, раскрыть его, что означает взорвать мой дом, – припадок стихает.
Он остается совершенно неподвижным, если не считать подергивающихся пальцев и тяжелого дыхания. Его глаза остаются закрытыми, но лицо окутано плащом умиротворения, как будто и не было припадка.
— Эй... — говорю я, неуверенно протягивая руку, чтобы встряхнуть его. — Ты в порядке?
В тот момент, когда мои пальцы соприкасаются с его плечом, большая рука обхватывает мое запястье, и все тело дергается вперед.
Я вскрикиваю, глаза закрываются. Мои руки тянутся, чтобы ухватиться за что-нибудь для равновесия. В итоге я ухватилась за что-то теплое.
Что за...?
Мои веки медленно приоткрываются, и на меня смотрят самые сексуальные глаза, которые я когда-либо видела в своей жизни. Я сижу у него на коленях, ноги по обе стороны от его твердых бедер, а обе руки лежат на его голых плечах – немного в стороне от заживающей раны. Мой халат сбился, а ночная рубашка задралась до середины бедер.
Пульс учащается от близости и от того, насколько крошечной я себя чувствую по сравнению с его размерами. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Никогда раньше не была так близко к мужчине.
Как олень, попавший в свет фар, я просто смотрю в ледяные голубые глаза, которые никогда не должны были появиться в моей жизни. Или в моем доме. Или вообще где-либо рядом со мной.
Вместо смерти, которую они обещали, в них светится нечто совершенно иное. Зловещее обещание. Темное путешествие. Вместо безопасного оцепенения, которое я обязана чувствовать, в моих ушах отдается сердцебиение, вызывая дрожь по позвоночнику.
Впервые за целую вечность оцепенение не захватывает все вокруг. Что-то царапает его поверхность. Что-то дикое, неизведанное и... возбуждающее.
Возбуждающее.
Oh la la (с фр. О Боже). Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз испытывала такое чувство. Что вообще значит «возбуждение»?
Полагаю, это связано с мурашками, ползущими по моим конечностям.
— Нарушаешь свое собственное правило, не так ли? — он говорит с завораживающим британским акцентом. Наклоняя голову в сторону, он приближает нос к пульсирующей жилке на моей шее. Мужчина вдыхает меня в течение нескольких секунд, пока не возникает чертова уверенность, что мое сердце выпрыгнет из горла.
— А? — через несколько секунд удается хоть что-то, потому что, видимо, я стала немой.
— Ты запретила ходить на свой этаж, так что же делаешь на моем?
Хороший вопрос. Для чего я вообще сюда пришла?
Было что-то срочное, потом у него случился припадок, потом он дотронулся до меня, а потом... ничего. И все. Все сразу.
Его пальцы скользят по моим ключицам, легкие, чувственные, едва касаясь. Я подавляю вздох, когда по всему телу пробегает дрожь.
Сочетание запаха его кожи, его твердой груди, прижимающейся к моей ноющей тяжелой груди, и его мускулистых рук, обхватывающих меня, – это уже слишком. Добавьте к этому его прикосновения, и моя кожа оживает под его кончиками пальцев.
Желание отдаться этому чужому ощущению настолько сильно, что я не в состоянии уловить ни одной мысли, кроме этой.
Как будто я ждала этого момента целую жизнь. Как будто ждала, что он воспламенит то, что таилось внутри меня.
Что, черт возьми, со мной происходит?
То, что происходит в моем теле, не должно возникать. Особенно с беглецом, о котором я не имею ни малейшего представления.
Это неправильно. Абсолютно неправильно. Я хочу вернуть то знакомое оцепенение.
— Отпусти меня. — Я толкаю его в грудь, но что-то подсказывает мне, что жест получился слабым, как и мой голос.
— Повтори это еще раз, только серьезно, — он понижает голос до вызывающего дрожь хрипа.
