вызывал странное, почти болезненно приятное чувство. Я упустил момент для аплодисментов и просто беспомощно сложил ладони перед грудью.
— Я уже читала это для Коко. Но сегодня впервые… дала послушать человеку.
— Вот как…
Меня охватило ощущение, совсем непохожее на то свежее удивление, которое я испытал, впервые увидев кошачье генеалогическое древо. Это ощущение проникало прямо в грудь, смущало и одновременно радовало. И сильнее всего его порождало именно то, что из этого полумрака, где находились Юмэ и Коко, проглядывал совершенно новый мир.
— Юмэ-тян, спасибо.
— Пожалуйста, — смущенно ответила она.
— Не знаю, как выразиться… Это было прекрасно. Словно неведомый мир внезапно возник перед моими глазами. Спасибо.
Она смущенно улыбнулась и слегка склонила голову набок:
— А вы никогда не писали стихов?
— Ну… не знаю даже…
В детстве — да, бывало. Ночью, когда родители засыпали, я писал с какой-то взрывной силой. И в средней школе тоже заполнял тетради словами как попало. Но были ли мои опыты тем, что можно назвать стихами, я не знал.
— На самом деле писали же, правда? — не услышав моего ответа, уточнила Юмэ.
Должно быть, я посмотрел на нее с недоуменным видом. Юмэ медленно расплылась в улыбке.
— Если хотите, мы можем написать вместе.
— Что? Я и ты?
— Ну конечно. Ведь Яма-сан, мне кажется, не из тех, кто пишет для толпы, а из тех, кто рождает слова, способные тронуть сердце кого-то одного, кто может их услышать.
— Не может быть… чтобы я — и стихи?
«Звучит не так уж плохо. Даже если ничего не выйдет, то ничего страшного не случится», — подумал я про себя, решив, что должен хотя бы озвучить свою изначальную цель.
— Вообще-то… вообще-то я… — мне трудно было подобрать нужные слова. — Я очень сильно хотел попробовать написать дораму, где появилось бы генеалогическое древо кошачьих, нарисованное тобой. Поэтому и решил узнать, почему ты его нарисовала. У меня было такое предчувствие, что это станет чем-то очень важным и для меня. Но сегодня, выслушав тебя… — Я замолчал, снова не зная, как лучше выразить свои мысли. — Я понял, что если писать дораму, то для достойного сценария нужно рассказать и о приюте, где ты выросла, и о времени, проведенном здесь, в этом заброшенном месте, с кошками.
— Да, я понимаю, — кивнула Юмэ.
— Но я пообещал никому не рассказывать о том, что увидел и услышал. Выходит, писать не о чем. То есть сейчас я… в полнейшей растерянности. Не то чтобы мне было плохо, — тут же попытался оправдаться я, — скорее даже наоборот.
— Можно. Если для Яма-сана это станет делом, которое будет его вдохновлять, можете писать.
Юмэ убрала блокнот со стихами обратно в тканевую сумку. Ее движения были такими неспешными, похожими больше на ритуальные, словно она прятала частицу собственной души. Затем она достала длинную узкую коробочку, перевязанную красной ленточкой.
— Вот, Яма-сан, примите. Это рождественский подарок.
— Ты серьезно? — удивленно спросил я, переводя взгляд с подарка на Юмэ и обратно.
— Ничего особенного, просто знак внимания.
Приняв из ее рук коробочку, я осторожно снял ленту и оберточную бумагу, наслаждаясь этим тихим, почти интимным моментом ожидания. Внутри оказалась изящная ручка глубокого, насыщенного синего цвета.
— Это ведь перьевая ручка! И такого красивого цвета…
— Рядом есть маленькая мастерская. Я тоже пользуюсь их ручками, когда переписываю начисто свои стихи.
— Спасибо, Юмэ-тян. Ты ведь так потратилась…
— Она не такая уж дорогая, — отмахнулась Юмэ, улыбнувшись.
— Кажется, я впервые в жизни буду пользоваться перьевой ручкой.
Я аккуратно достал ее из упаковки и зажал пальцами, ощущая непривычную тяжесть и вместе с тем обещание вдохновения и новых слов.
— У меня много правок, — признался я, продолжая рассматривать подарок. — Поэтому сценарии для эфиров я обычно пишу карандашом. А вопросы для викторин — и вовсе линером[57]. Думаю, мало кто пользуется для написания сценариев перьевыми ручками.
— Можете писать дораму, а можете писать стихи. Пожалуйста, пишите этой ручкой много-много слов, которые вам нравятся.
— Уверен, так и будет, — улыбнулся я. — Спасибо тебе огромное.
В этот миг я понял, что более подходящего момента просто не будет. Нужно было всего лишь мягко привлечь ее к себе, обнять за плечи. Всего лишь встретиться взглядами, словно спрашивая разрешения.
— Ладно, Яма-сан, давайте пойдем.
— А?.. — растерялся я. — Уже?
— Да, а то нам ведь нужно торопиться на станцию. Не хотелось бы упустить последний поезд.
Я подумал, что упустить его было бы даже совсем неплохо. Наоборот — ночь, проведенная здесь, среди кошек и рядом с Юмэ, казалась почти подарком судьбы. Но она уже наклонилась, чтобы погладить пушистых обитателей приюта, и атмосфера как-то переменилась: напряжение растворилось, уступив место спокойствию. В комнате стало тихо, слышались только мягкое урчание, шелест ее ладоней по теплой шерсти и легкое поскрипывание старого пола.
Я глубоко вздохнул, словно желал впитать это мгновение, и усилием воли подавил нахлынувшее чувство, боясь разрушить его неподходящими словами. Затем медленно достал корм из рюкзака и сумки, словно тоже совершал какой-то особый ритуал, и расставил его по полкам кладовки. Простое движение рук показалось неожиданно значимым, будто помогало фиксировать в памяти все, что происходило здесь и сейчас.
Глава 8
На следующий день в обед Нагасава-сан устроил мне настоящий разнос. Я молчал, не объясняя причину своего прогула планерки, и это только сильнее его разозлило. В офисе прекрасно знали мой рабочий график. Отговорки вроде «это из-за съемок Акебаси-бридж» здесь не работали. Оставалось только сослаться на внезапное недомогание, на «поднявшуюся температуру», но сама мысль о том, что я стану лгать ради встречи с Юмэ, показалась мне чем-то совершенно недопустимым, словно это была не безобидная ложь во спасение, а настоящее предательство себя.
Для группы Нагасавы планерки были событием первостепенной важности. Идеи, идеи, идеи — они должны были питать как текущие программы, так и будущие проекты, предназначенные для завоевания новых эфирных окон в следующем году и далее. От нас, стажеров-сценаристов, включая меня, требовалось приносить по несколько идей к каждому проекту, обсуждавшемуся на совещании. Пропустить такую встречу значило не просто нарушить дисциплину — это выглядело как вызов политике офиса и личное неповиновение воле самого Нагасавы-сана.
— Значит, ты не болен и ничего такого, а просто не захотел участвовать в планерке и… поэтому прогулял. Верно я тебя понял?
— Нет, дело не в этом. Просто я никак не мог…
— Так в чем, черт возьми, причина?! — Нагасава-сан с грохотом ударил кулаком по столу. В комнате сразу стало тише: Мори-сан и остальные сотрудники, склонившиеся над текстами, начали исподтишка поглядывать в нашу сторону.
— Прошу прощения, — кланялся я снова
