не могли. Совсем ничего.
Ольга закрыла лицо руками, и я услышала, как она плачет — тихо, сдавленно, как плачут, когда больше нет сил держаться.
Я хотела встать, подойти к ней, обнять, но тело не слушалось. Голова закружилась, и я поняла, что ещё не готова к таким нагрузкам.
— Оль, — сказала я, протягивая к ней руку. — Иди сюда.
Она подняла на меня заплаканное лицо, и я увидела в её глазах столько боли, что мне захотелось закричать.
— Иди, — повторила я.
Ольга подошла к моей кровати и опустилась на колени, уткнувшись лицом в одеяло. Я гладила её по голове, как в детстве, когда она плакала из-за двойки или ссоры с родителями, и чувствовала, как её слёзы пропитывают тонкую больничную ткань.
— Ты не виновата, — шептала я. — Слышишь? Ни в чём не виновата. Мы живы, и это главное.
— А они? — прошептала Ольга. — Что с ними?
— Мы не знаем, — ответила я честно. — Но мы узнаем. И мы будем ждать. Вместе.
* * *
Мы сидели так долго — Ольга на коленях у моей кровати, я, гладя её по голове, Инга и Даша — на стульях, молчаливые, бледные, напуганные. Время шло, но никто не считал минут.
Потом Даша встала и подошла к окну.
— Смотрите, — сказала она. — Темнеет.
Мы посмотрели на окно. За стеклом действительно темнело — декабрьский день был коротким, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Где-то там, за этим небом, над океаном, тоже, наверное, темнело. И где-то там, в темноте, летели спасательные самолёты, и корабли бороздили волны, и люди искали, искали, искали.
— Они там, — сказала Даша тихо. — В темноте. Над водой. Или... в воде.
— Не надо, — попросила Инга. — Пожалуйста.
— Я не могу не думать об этом, — Даша повернулась к нам. — Я всё время думаю. О том, как они там. Что они чувствуют. Боятся ли они. Холодно ли им. И каждый раз, когда я начинаю об этом думать, я вспоминаю, что меня не пустили на рейс. Что я могла быть с ними. Что я должна была быть с ними.
— Даш, — я устало вздохнула. — Только не ты.
— Что? — она посмотрела на меня с недоумением.
— Ты тоже собираешься винить себя? — я обвела взглядом палату — Ингу, Ольгу, Дашу. — Все вы собираетесь винить себя? Инга — за то, что выбрала рейс. Ольга — за то, что не успела в аэропорт. Ты — за то, что тебя обокрали. А я? Я должна винить себя за то, что попала в аварию? Или за то, что не настояла на другом месте отдыха? Или за то, что не позвонила им вовремя?
— Крис... — начала Инга.
— Нет, давайте посмотрим правде в глаза, — я чувствовала, как во мне поднимается что-то, что я не могла сдерживать. Может быть, это была истерика. Может быть, гнев. Может быть, просто отчаяние, которое искало выход. — Мы все можем найти тысячу причин винить себя. Мы могли поехать в другое место. Мы могли выбрать другой рейс. Мы могли опоздать. Мы могли не ехать вообще. Мы могли, могли, могли... Но мы не знали. Никто из нас не знал. И если мы начнём сейчас перебирать все «если бы», мы сойдём с ума. Все.
В палате стало тихо.
Я перевела дыхание и продолжила, уже спокойнее:
— Мы не знаем, что с ними. Мы не знаем, найдут их или нет. Но мы знаем одно: мы здесь. Мы живы. И мы можем помочь. Не тем, что будем винить себя, а тем, что будем искать информацию, будем поддерживать друг друга, будем ждать. И если они вернутся... когда они вернутся, они увидят нас. Сильных. Способных ждать. Способных надеяться.
— А если не вернутся? — спросила Даша, и её голос был едва слышен.
Я посмотрела на неё, потом на Ингу, потом на Ольгу, которая всё ещё сидела на коленях у моей кровати, уткнувшись лицом в одеяло.
— Если не вернутся, — сказала я, и голос мой дрогнул, — мы будем помнить. Мы будем жить так, чтобы они могли нами гордиться. Мы будем счастливы за них и за себя. Мы будем...
Я замолчала, не в силах продолжать. Слёзы подступили к горлу, но я сдержалась. Не сейчас. Не здесь. Не перед ними.
— Мы будем сильными, — закончила я. — Мы будем сильными ради них.
* * *
Мы сидели в темноте.
Свет в палате не включали — зачем? В темноте было легче говорить. Легче думать. Легче чувствовать, что ты не одна.
Инга нашла в интернете список пассажиров. Она читала имена вслух, и каждый раз, когда она произносила знакомое имя, у меня что-то обрывалось внутри.
— Мария Дегтярева, — прочитала Инга. — Евгения Градова. Валерия...
— Хватит, — попросила Даша. — Пожалуйста.
Инга замолчала.
Я смотрела в потолок и думала о том, как они сидели в кафе, когда мы обсуждали поездку. Как Маша подёргивала ногой от нетерпения. Как Женька мечтательно закатывала глаза. Как Лера смеялась, и её смех разносился по всему заведению.
— Они не могли погибнуть, — сказала я вслух. — Они слишком живые, чтобы погибнуть.
— Никто не слишком живой, чтобы погибнуть, — ответила Инга, и в её голосе была такая горечь, что я не нашла слов, чтобы возразить.
— Помните, как мы в школе ходили в поход? — вдруг спросила Даша.
Я повернулась к ней.
— Какой поход?
— В десятом классе. Мы пошли в лес, заблудились, и Маша нас вывела. Помните? Она тогда сказала: «Не паникуйте. Паника — это самое страшное. Пока мы спокойны, мы найдём выход».
Я вспомнила. Мы действительно заблудились. Шли по лесу несколько часов, уже темнело, и мы начали паниковать. Все, кроме Маши. Она стояла посреди поляны, смотрела на деревья, на солнце, на тени, а потом сказала: «Нам туда». И мы пошли. И вышли к дороге через двадцать минут.
— Она всегда умела находить выход, — сказала Инга тихо.
— И сейчас найдёт, — добавила Ольга, поднимая голову. — Она найдёт.
Мы молчали, и в этой тишине было что-то такое, что сближало нас больше, чем любые слова. Мы думали об одном и том же. Мы боялись одного и того же. Мы надеялись на одно и то же.
— Давайте что-нибудь сделаем, — сказала я. — Что-то, что покажет, что мы их ждём.
— Например? — спросила Даша.
— Не знаю. Зажжём свечу. Или просто посидим в тишине. Помолчим о них.
— Это как молитва? — спросила Инга.
— Не знаю, — я пожала плечами. — Может быть. Просто... я хочу, чтобы они знали, что мы здесь. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.
