спокойно дежурить.
Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, и я только смотрела на него, чувствуя, как щёки начинают гореть.
Он открыл книгу.
— «Дама с собачкой», — прочитал он, и его голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — наполнил палату. — «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитриевич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже начал интересоваться новыми лицами...»
Я закрыла глаза.
Его голос обволакивал, успокаивал, уносил куда-то далеко — в Ялту, на набережную, в тот мир, где были только слова и образы, и не было новостей о пропавшем самолёте, и не было тревоги, которая сжимала грудь стальным обручем.
Я слушала, как Гуров знакомится с дамой, как они гуляют по набережной, как между ними возникает то странное, неуловимое, что не поддаётся объяснению. И почему-то мне казалось, что Саша читает не просто так. Что он выбирает эти слова не случайно.
—...и казалось, ещё немного — и решение будет найдено, и тогда начнётся новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца ещё далеко-далеко и что самое сложное и трудное только начинается...
Он закрыл книгу.
— На сегодня хватит, — сказал он, и я открыла глаза, чувствуя, как сонно моргаю. — Вам нужно отдыхать.
— Не хочу отдыхать, — призналась я. — Хочу ещё.
— Завтра, — пообещал он. — Если будете хорошо себя вести.
— А если не буду?
Он посмотрел на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание.
— Тогда прочитаю две главы, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка.
Он ушёл, а я осталась лежать, глядя в потолок, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
Я ждала его приходов.
Это случилось не сразу, не в один день, но случилось. Я поймала себя на том, что с утра прислушиваюсь к шагам в коридоре, пытаясь угадать, не его ли это походка. Что смотрю на дверь чаще, чем на телевизор, где всё ещё показывали новости о поисках. Что внутри меня что-то сжимается, когда дверь открывается, и расслабляется, когда на пороге появляется он.
Я ждала его.
И это чувство было странным, новым, пугающим. Как тогда, в кафе, когда я согласилась лететь на море — вопреки своей природе, вопреки привычке оставаться дома, вопреки всему, что я знала о себе.
Только сейчас это было сильнее.
* * *
На следующий день он пришёл снова. И снова принёс книгу — на этот раз «Мастера и Маргариту».
— Классика, — сказал он, кладя потрёпанный том на тумбочку. — Проверено временем и поколениями читателей.
— Вы любите Булгакова? — спросила я, чувствуя, как внутри загорается что-то тёплое. Я сама перечитывала этот роман несколько раз и могла цитировать целые страницы наизусть.
— Люблю, — он сел на стул, и я заметила, что сегодня он выглядит усталым больше обычного. Под глазами залегли тени, и в движениях появилась та едва уловимая замедленность, которая бывает у людей, не спавших всю ночь. — Но не так, как Чехова. Чехов тоньше.
— Чехов печальнее, — возразила я.
— Печаль — это не всегда плохо, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило меня забыть о дыхании. — Иногда печаль — единственное, что напоминает нам, что мы живые.
Я молчала, не зная, что ответить. Он говорил так, словно знал что-то, чего не знала я. Словно за его словами стоял опыт, которого у меня не было.
— Расскажите о себе, — попросила я, чтобы нарушить тишину. — Я знаю, что вы врач. Знаю, что работаете в праздники. А что ещё?
Он помолчал, и я уже пожалела о своём вопросе. Это было слишком личное. Слишком близко. Мы не были настолько знакомы, чтобы задавать такие вопросы.
— А что вы хотите узнать? — спросил он, и в его голосе не было раздражения или нежелания говорить. Только спокойное, ровное любопытство.
— Всё, — ответила я, и это было правдой. Я хотела знать всё. Откуда он, где учился, почему стал врачом, что любит, чего боится, о чём думает, когда остаётся один. Всё.
Он улыбнулся — той самой лёгкой улыбкой, которая делала его лицо живым.
— Родился в маленьком городе на Волге, — сказал он. — Учился в медицинском в Саратове. Потом интернатура, ординатура. Специализация — неврология. Несколько лет работал в областной больнице. Потом переехал сюда.
— Почему?
Он пожал плечами, и я заметила, как его пальцы сжали подлокотники стула.
— Хотелось перемен. Новый город, новая жизнь. Здесь больше возможностей, больше перспектив. И... — он замолчал, и пауза затянулась.
— И? — переспросила я.
— И хотелось начать всё сначала, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня защемило сердце.
Я не стала спрашивать, почему. Не стала спрашивать, от чего он хотел начать сначала. Я просто смотрела на него и чувствовала, как между нами возникает что-то — невидимое, но осязаемое, как нить, которая тянется от него ко мне и от меня к нему.
— А вы? — спросил он. — Вы всегда жили в этом городе?
— Да, — кивнула я. — Родилась, выросла, училась. Работаю здесь. Друзья здесь. Вся жизнь здесь.
— И никогда не хотелось уехать?
Я задумалась. Хотелось ли мне уехать? Иногда, когда особенно доставала работа или хотелось чего-то нового, я думала о том, чтобы сменить город. Но эти мысли никогда не были серьёзными. Я была домоседкой. Я любила свою квартиру, свои улицы, свои кафе, где меня знали официанты. Я любила предсказуемость, уют, стабильность.
— Не знаю, — ответила я честно. — Мне всегда казалось, что я не из тех, кто уезжает. Я больше из тех, кто остаётся.
— Оставаться иногда труднее, — сказал он, и я почувствовала, что он говорит не обо мне.
— Вы скучаете по дому? — спросила я.
Он помолчал, глядя куда-то в окно, где за стеклом кружил редкий снег.
— Иногда, — сказал он. — По Волге скучаю. По тому, как пахнет весной, когда лёд трогается. По маминым пирожкам. По отцу, который удит рыбу на рассвете и всегда берёт меня с собой, даже когда я приезжаю уже взрослым.
— Почему же вы не вернётесь?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что не смогла прочитать. Боль? Сожаление? Решимость?
— Потому что иногда нужно идти вперёд, даже если хочется вернуться, — сказал он. — Потому что там, где ты вырос, ты всегда будешь ребёнком. А здесь... здесь я стал собой.
Я не знала, что ответить. Эти слова были слишком личными, слишком глубокими, чтобы на них можно было ответить простыми фразами. Я
