в больничной палате, боясь потревожить соседок. А громко, навзрыд, как плачут, когда больше нет сил держаться.
И тогда он сделал то, что не должен был делать.
Он сел на край моей кровати, обнял меня и прижал к себе. Не как врач, не как человек, который выполняет свою работу. А как тот, кто просто не может смотреть на чужую боль и оставаться в стороне.
— Плачьте, — сказал он тихо. — Не держите в себе. Плачьте.
Я плакала. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Я плакала о Маше, которая всегда была главной. О Жене, которая мечтала о солнце. О Лере, которая смеялась громче всех. Я плакала о том, что их больше нет. О том, что я не сказала им, как сильно их люблю. О том, что мы не успели встретить Новый год вместе.
Я плакала, а он держал меня, и его руки были такими крепкими, такими надёжными, что я чувствовала себя в безопасности. Впервые за эти дни.
— Почему? — прошептала я сквозь слёзы. — Почему они? Почему не я? Я должна была быть с ними. Я должна была лететь. Почему я осталась, а они...
— Не надо, — сказал он. — Не надо искать смысл там, где его нет. Не надо винить себя.
— Но я виновата, — я подняла на него заплаканное лицо. — Если бы я не попала в аварию, если бы я была с ними, может быть...
— Что? — он посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что я замолчала. — Что бы вы изменили? Вы бы сидели рядом с ними, и самолёт бы не упал? Вы бы держали их за руки, и океан расступился бы?
Я молчала.
— Вы не виноваты, — сказал он. — Ни в чём. Вы просто человек, который попал в аварию и не смог улететь. Вы не выбирали, вы не решали. Это просто случилось. И винить себя за то, что вы живы, — это... это неправильно.
— А что правильно? — спросила я. — Что мне делать? Как жить дальше, когда их нет?
— Они есть, — сказал он. — Они есть в вас. В вашей памяти, в вашем сердце. Пока вы помните, они живы.
— Но я не хочу, чтобы они жили только в памяти, — я чувствовала, как слёзы снова текут по щекам. — Я хочу, чтобы они были здесь. Чтобы я могла их обнять, поговорить с ними, сказать, как я их люблю.
— Скажите им сейчас, — сказал он. — Они услышат.
Я посмотрела на него.
— Вы правда так думаете?
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что те, кого мы любим, всегда нас слышат. Даже если мы не можем их услышать.
* * *
Мы сидели так долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, больше. Я плакала, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота и усталость. Он держал меня, не отпуская, и я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся где-то рядом.
Когда я наконец успокоилась, он помог мне лечь обратно, поправил одеяло, вытер мокрые дорожки на щеках. Его пальцы были тёплыми, и я закрыла глаза, чувствуя, как это тепло разливается по лицу, согревает, успокаивает.
— Вы устали, — сказал он. — Вам нужно поспать.
— Не уходите, — прошептала я. — Пожалуйста.
Он помолчал. Я уже думала, что он откажется, что скажет что-то про правила, про субординацию, про то, что ему нужно идти. Но он сказал другое.
— Я никуда не уйду, — сказал он. — Я останусь.
Он снова сел на стул, взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы переплелись с моими.
— Спите, — сказал он. — Я буду рядом.
Я закрыла глаза.
* * *
Я не спала. Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя его руку в своей, и слушала, как он дышит. Ровно, спокойно. Иногда его пальцы чуть сжимались, и я знала, что он проверяет, не уснула ли я.
— Саша, — сказала я тихо.
— Да?
— Вы говорили, что потеряли кого-то. Кого?
Он молчал. Я чувствовала, как его рука напряглась, как дыхание стало глубже. Я уже пожалела, что спросила. Это было не моё дело. Это было слишком личное.
— Сестру, — сказал он наконец. — Младшую сестру.
Я открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел куда-то в окно, за которым темнело декабрьское небо, и в его глазах было что-то такое, отчего у меня замерло сердце.
— Её звали Лена, — сказал он. — Она была младше меня на пять лет. Я её... я её очень любил.
Он замолчал, и я видела, как ему трудно говорить. Как слова даются с болью, с кровью, с каждым вздохом.
— Что с ней случилось? — спросила я тихо.
— Она уехала учиться в другой город, — сказал он. — Мы часто говорили по телефону, но виделись редко. Она была занята, я был занят. Всё время казалось, что успеем. Что ещё будет время.
Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.
— Однажды она позвонила и сказала, что хочет приехать на выходные. Я обрадовался, сказал, что жду. Начал готовиться — убрал в квартире, купил продукты, приготовил её любимые пирожки. А она... она не приехала.
— Что случилось?
— Авария, — сказал он. — Поезд, на котором она ехала, сошёл с рельсов. Много погибших. Она была среди них.
Я смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. Но не для себя — для него.
— Мне позвонили из больницы, — продолжал он. — Сказали, что она в реанимации, что состояние тяжёлое. Я сел в машину и поехал. Ехал всю ночь, нарушая все правила, рискуя жизнью. Я думал только об одном: успеть. Успеть сказать, как я её люблю. Успеть попросить прощения за то, что не был рядом. Успеть.
Он замолчал, и я чувствовала, как его рука сжимает мою так сильно, что почти больно.
— Я не успел, — сказал он. — Когда я приехал, она уже умерла. Её не стало за час до моего приезда. Один час. Если бы я выехал на час раньше, если бы не ждал до утра, если бы...
— Не надо, — перебила я. — Не надо винить себя.
Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ту же боль, которую чувствовала сама.
— Я знаю, что не надо, — сказал он. — Но я виню. Каждый день. Каждый раз, когда вижу девушку, похожую на неё. Каждый раз, когда проезжаю мимо вокзала. Каждый раз, когда вспоминаю, что не сказал ей то, что должен был сказать.
— А что вы должны были сказать?
— Что
