она, заметив, что я смотрю на неё. — С наступающим.
— С наступающим, — ответила я, и мой голос прозвучал глухо, словно я говорила из-под воды.
— А ты чего такая бледная? — Марья Ивановна наклонила голову. — Не выспалась?
— Выспалась, — соврала я.
На самом деле я не спала почти всю ночь. Лежала с открытыми глазами, смотрела на светящиеся часы на тумбочке, считала минуты, которые превращались в часы. Думала о них. О том, как мы планировали встретить этот Новый год. О том, как должны были лететь, как должны были смеяться, как должны были загадывать желания под бой курантов.
А теперь они там. В океане. Или в небе. Или уже нигде. И никто не знает.
— Ты бы поела, — сказала Марья Ивановна. — Слышала, сегодня праздничный ужин обещают. И ёлку в холле поставили. Настоящую, говорят.
— Правда? — я спросила это просто чтобы что-то сказать.
— Правда. И представление для детей будет. И Дед Мороз со Снегурочкой. Весь персонал готовится, суета такая, что не продохнуть.
В её голосе было столько радости, что мне стало стыдно. Стыдно за то, что я не могла разделить эту радость. За то, что смотрела на праздник, который врывался в больницу, как будто сквозь стекло. Видела, но не чувствовала.
— Может, сходишь посмотреть? — предложила Марья Ивановна. — Развеяться. А то всё лежишь, лежишь...
— Не хочется, — я покачала головой.
Она вздохнула, но ничего не сказала. За эти дни она уже поняла, что меня трудно уговорить на то, что кажется мне ненужным.
В коридоре снова засмеялись. Я закрыла глаза и представила, как медсёстры вешают гирлянды, как санитары наряжают ёлку, как кто-то режет салаты на кухне. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, несмотря на то, что где-то над океаном искали самолёт. Несмотря на то, что мои подруги не вернутся домой к празднику. Несмотря на то, что я лежу здесь, в этой белой палате, и смотрю на всё это как будто из другого мира.
Я открыла глаза и снова посмотрела на гирлянду на окне. Разноцветные огоньки мигали в такт какой-то невидимой музыке, и в этом мигании было что-то удивительно живое, что-то, что не подчинялось моей печали.
Я отвернулась к стене.
* * *
После завтрака, который я снова не тронула, в палату зашла медсестра. Та самая, с добрым лицом, которая всегда заботилась обо мне. В руках она держала маленькую коробку, перевязанную красной ленточкой.
— Это вам, — сказала она, ставя коробку на тумбочку.
— От кого? — я посмотрела на коробку с недоумением.
— Узнаете, — она улыбнулась и вышла.
Я смотрела на коробку несколько минут, не решаясь открыть. Красная ленточка блестела под светом лампы, и мне казалось, что я вижу её в первый раз в жизни — так странно было видеть что-то праздничное здесь, среди белых стен и запаха лекарств.
Наконец я потянула за ленточку. Она развязалась, и крышка коробки открылась.
Внутри была ёлка.
Маленькая, искусственная, зелёная, с пушистыми ветками, которые пахли пластмассой и почему-то — мандаринами. Она лежала в коробке, сложенная, как зонтик, и я смотрела на неё и не понимала, что это значит.
— Нравится?
Голос раздался от двери, и я подняла глаза.
Саша стоял на пороге. В руках он держал ещё одну коробку — поменьше, из которой выглядывали разноцветные шары.
— Это вы? — спросила я, и голос мой дрогнул.
— Я, — он вошёл в палату и поставил коробку с игрушками на кровать. — Думал, вам не хватает праздника. Вокруг все готовятся, а у вас пусто. Непорядок.
Он достал ёлку из коробки, расправил ветки, и маленькое деревце зазеленело на тумбочке, засверкало пластмассовыми иголками. Оно было смешным — нелепым, почти игрушечным, но в этой нелепости было что-то трогательное.
— Откуда вы?.. — начала я.
— В магазине купил, — он пожал плечами. — Там много всего. Гирлянды, игрушки, мишура. Я чуть не купил всё, но подумал, что в палате будет тесно.
Я смотрела на ёлку, и странное чувство поднималось во мне. Не радость, нет. Что-то другое. Что-то, что было похоже на свет в конце тоннеля — далёкий, неяркий, но всё же свет.
— Саша, — сказала я. — Вы не должны были.
— Почему? — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Потому что я врач? Потому что это не по правилам?
— Потому что... — я замолчала, не зная, что сказать.
— Потому что вы не хотите праздника? — спросил он. — Потому что вам не до этого?
Я опустила глаза.
— Я не знаю, хочу ли я праздника, — призналась я. — Мне кажется, что я не имею на него права. Когда они там...
— Они там, — перебил он, и голос его был мягким, но твёрдым. — А вы здесь. И вы живы. И вы имеете право на праздник. На радость. На всё, что угодно. Даже если вам кажется, что нет.
Я молчала.
— Моя бабушка говорила, — сказал он, открывая коробку с игрушками, — что ёлку нужно наряжать в любых обстоятельствах. Даже если война. Даже если голод. Даже если нет сил. Потому что ёлка — это надежда. Что бы ни случилось, пока ёлка горит, пока игрушки висят, пока есть хотя бы маленький огонёк, надежда не умирает.
Он достал из коробки шар — красный, блестящий, с золотым узором — и протянул его мне.
— Поможете?
Я взяла шар. Он был лёгким, почти невесомым, и в его блестящей поверхности отражалось моё лицо — бледное, с красными глазами, осунувшееся. Я смотрела на себя и не узнавала.
— Куда повесить? — спросила я, чтобы что-то сказать.
— Куда хотите, — он улыбнулся. — Это ваша ёлка. Ваши игрушки.
Я посмотрела на маленькое деревце. Оно стояло на тумбочке, растрёпанное, нелепое, но живое. Я протянула руку и повесила шар на верхнюю ветку. Она прогнулась под тяжестью игрушки, и шар качнулся, отражая свет лампы.
— Хорошо, — сказал Саша. — Ещё?
Он достал следующий шар — синий, с серебряным блеском. Я повесила его рядом. Потом был зелёный, потом жёлтый, потом золотой. Каждый шар ложился на свою ветку, и ёлка постепенно преображалась, становилась нарядной, праздничной.
— А где звезда? — спросила я, когда игрушки кончились.
— Звезда вот, — он достал из коробки последнюю игрушку — большую, блестящую, с длинным хвостиком, которая должна была крепиться на макушке. — Бабушка всегда говорила, что звезда — это самое главное. Потому что она указывает путь.
Он протянул звезду мне, и я водрузила её на самую верхушку ёлки. Звезда качнулась, блеснула, и на секунду мне показалось, что палата стала светлее.
— Красиво, — сказала я, и в моём голосе впервые
