без вас, — прошептала я. — Но вы будете с нами. Всегда.
И мне показалось, что где-то далеко, за океаном, кто-то улыбнулся.
* * *
Он пришёл ровно в одиннадцать.
Я услышала его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, — и сердце моё забилось быстрее. Дверь открылась, и он вошёл.
На нём не было белого халата. Впервые я видела его в обычной одежде — тёмный свитер, джинсы, и он выглядел так по-домашнему, так по-человечески, что у меня перехватило дыхание.
В руках он держал поднос, на котором стояли два бокала, бутылка шампанского — с золотой фольгой на горлышке, как настоящая — и маленькая тарелка с мандаринами.
— С наступающим, — сказал он, входя.
— С наступающим, — ответила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно.
Он поставил поднос на тумбочку, рядом с ёлкой, и сел на стул, который уже стал его обычным местом.
— Как вы? — спросил он, глядя на меня.
— Хорошо, — ответила я, и это было правдой. — Лучше, чем утром.
— Я рад, — он улыбнулся. — Ёлка помогла?
— Ёлка помогла, — кивнула я. — И вы.
Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замирало сердце. Что-то тёплое, нежное, такое, что не вписывалось в рамки отношений «врач-пациент».
— Я рад, что смог помочь, — сказал он.
Он открыл шампанское. Пробка вылетела с тихим хлопком, и по палате разнёсся запах сладкого, праздничного. Он разлил напиток по бокалам — золотистая жидкость запенилась, заискрилась в свете гирлянды.
— За что будем пить? — спросил он, протягивая мне бокал.
Я взяла бокал. Стекло было прохладным, и мои пальцы чуть дрожали.
— За тех, кого с нами нет, — сказала я тихо. — За Машу, Женю, Леру. И за тех, кто с нами. За Ингу, Дашу, Ольгу. За Марью Ивановну. За всех, кто ждёт и надеется.
— И за надежду, — добавил он. — Чтобы она никогда не умирала.
Мы чокнулись. Бокалы издали тонкий, прозрачный звон, и этот звук растворился в тишине, как последний аккорд.
Я отпила глоток. Шампанское было сладким, игристым, и я чувствовала, как пузырьки щекочут горло, как тепло разливается по груди.
— Знаете, — сказала я, глядя на ёлку, — я думала, что этот Новый год будет самым страшным в моей жизни.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь я думаю, что он не страшный, — я посмотрела на него. — Он грустный. Но не страшный. Потому что я не одна.
Он взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, и я чувствовала, как его спокойствие передаётся мне.
— Вы не одна, — сказал он. — И никогда не будете одна.
Мы сидели рядом, держась за руки, и смотрели, как огоньки гирлянды мигают в такт невидимой музыке. За окном взлетали фейерверки — кто-то уже праздновал, не дожидаясь полуночи. Где-то в городе люди накрывали столы, доставали шампанское, загадывали желания.
А здесь, в этой маленькой палате, было тихо. Тихо и уютно.
— Саша, — сказала я.
— Да?
— Спасибо, что вы есть.
Он улыбнулся, и его улыбка была такой светлой, такой настоящей, что у меня защипало глаза.
— Я рад, что я здесь, — сказал он. — Рад, что могу быть рядом.
За окном начали бить куранты. Я слышала их — далёкие, приглушённые, но от этого не менее настоящие.
— С Новым годом, — сказал Саша.
— С Новым годом, — ответила я.
Я закрыла глаза и загадала желание.
О том, чтобы они жили. О том, чтобы они вернулись. О том, чтобы когда-нибудь, через много лет, мы сидели за одним столом и вспоминали этот Новый год — самый странный, самый тяжёлый, но и самый важный в моей жизни.
Я открыла глаза.
Саша смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, что я не могла прочитать. Что-то, что заставляло сердце биться быстрее.
— Что вы загадали? — спросил он.
— Если сказать, не сбудется, — я улыбнулась.
— Тогда не говорите, — он сжал мою руку. — Просто знайте, что я загадал то же самое.
Мы сидели в тишине, держась за руки, и смотрели, как догорает вечер, как наступает ночь, как один год сменяется другим.
Грустный Новый год. Но не страшный.
Потому что я не одна.
Глава 10
За окном взрывались фейерверки.
Я слышала их даже сквозь закрытые окна — глухие хлопки, рассыпающиеся на тысячи осколков, которые падали в темноту и гасли, чтобы через секунду вспыхнуть снова. Кто-то праздновал раньше времени, не дожидаясь полуночи, и эти нетерпеливые залпы казались мне такими живыми, такими настоящими, что я невольно улыбнулась.
Мы сидели на моей кровати — я, поджав ноги под одеяло, он рядом, на краю, так близко, что я чувствовала тепло его плеча. В палате было темно, только гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками да ёлочные игрушки отражали свет, когда ветер с улицы чуть покачивал ветки.
Шампанское мы допили. Бокалы стояли на тумбочке, пустые, и в одном из них ещё дрожала золотистая капля, похожая на маленькое солнце.
— Ещё пять минут, — сказал Саша, взглянув на часы. — Скоро полночь.
Я кивнула. Где-то в холле, наверное, уже собирались пациенты, которые могли ходить. Кто-то наверняка смотрел телевизор в общей комнате, ждал президента, бой курантов, чуда. А мы сидели здесь, в полутьме, и мне не нужно было никакое другое место.
— Вы не хотите пойти к остальным? — спросила я. — Там, наверное, веселее.
Он посмотрел на меня, и в его глазах отразились огоньки гирлянды — красные, синие, зелёные.
— Не хочу, — сказал он просто. — Я хочу быть здесь.
У меня перехватило дыхание. Я хотела сказать что-то — умное, лёгкое, чтобы разрядить напряжение, которое вдруг возникло между нами, — но слова застряли в горле.
— Кристина, — он взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими.
— Да? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.
— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Что мы встретили этот год вместе.
— Я тоже рада, — ответила я, и это было правдой. Самой большой правдой из всех, что я знала.
Он сжал мою руку, и мы замолчали. Тишина была тёплой, уютной, она обволакивала нас, как одеяло, и я чувствовала, как в этой тишине рождается что-то новое. Что-то, что я не смела назвать.
* * *
В телевизоре заговорил президент.
Я слышала его голос — знакомый, спокойный, но слов не разбирала. Они были просто фоном, как шум дождя за окном или далёкие фейерверки. Я смотрела на экран, где мелькали кадры Кремля, новогодней ёлки, улыбающихся людей, но не видела ничего, кроме его профиля, освещённого разноцветными
