огоньками.
Он смотрел на экран, и я смотрела на него. На то, как свет падает на его лицо, как тени ложатся под скулы, как его ресницы чуть дрожат. Я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я не знала, что он существует. Ещё неделю назад он был просто врачом, который заходил в палату, проверял давление и уходил. А теперь он сидел рядом со мной в новогоднюю ночь, держал меня за руку, и я не могла представить, как жила без него.
— О чём задумались? — спросил он, поворачиваясь ко мне.
— О вас, — ответила я честно. — О том, как странно.
— Что странно?
— То, что мы встретились, — я посмотрела на ёлку, на игрушки, которые мы вместе вешали. — Если бы не авария, если бы не больница, мы бы никогда не узнали друг друга.
— Судьба, — сказал он, и в его голосе не было насмешки.
— Вы же не верите в судьбу, — напомнила я.
— Не верил, — он улыбнулся. — А теперь начинаю.
Я почувствовала, как щёки заливает краска. Хорошо, что в палате темно — он не увидит.
— А вы? — спросил он. — Вы верите в судьбу?
Я задумалась. Раньше я не верила. Мне казалось, что человек сам выбирает свой путь. Что нет никакого предопределения, есть только наши решения, наши ошибки, наши победы. Но сейчас, сидя здесь, в этой палате, с ним, я начинала сомневаться.
— Наверное, верю, — сказала я. — Потому что иначе как объяснить, что я здесь? Что мы здесь?
— Может быть, это просто случайность, — сказал он.
— А вы верите в случайности?
— Не знаю, — он покачал головой. — Иногда мне кажется, что случайностей не бывает. Что всё, что с нами происходит, — закономерно. Что каждый человек, каждая встреча — это не случайность, а необходимость.
— Даже авария? — спросила я тихо. — Даже то, что я не улетела?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Особенно это, — сказал он. — Потому что если бы вы улетели, мы бы никогда не встретились.
Я молчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, но сладкие, как тот мёд, который мама давала мне с чаем в детстве, когда я болела.
— Я не жалею, — сказала я. — Что не улетела. Как бы больно ни было, как бы страшно ни было, я не жалею. Потому что иначе я бы вас не узнала.
Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.
— Я тоже не жалею, — сказал он. — И буду жалеть, только если вы уйдёте из больницы и мы перестанем видеться.
Это было так близко к признанию, что у меня замерло сердце. Я смотрела на него, и мне казалось, что я вижу его впервые — не врача, не мужчину в белом халате, а просто человека. Человека, который боится так же, как я. Который надеется так же, как я. Который хочет быть рядом.
— Я не хочу переставать с вами видеться, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем я ожидала. — После больницы. Я хочу...
Я замолчала, не зная, как закончить фразу. Я хочу, чтобы вы были рядом. Я хочу знать вас ближе. Я хочу...
— Что? — спросил он тихо.
— Я хочу, чтобы вы были в моей жизни, — сказала я. — Не как врач. Просто... как вы.
Он смотрел на меня, и в его глазах я видела отражение своих собственных чувств — надежду, страх, желание.
— Я тоже этого хочу, — сказал он. — Очень.
* * *
Президент закончил говорить. На экране появилась Красная площадь, часы на Спасской башне, стрелки которых неумолимо приближались к двенадцати.
— Сейчас, — сказал Саша, и я почувствовала, как его рука сжала мою крепче.
Мы смотрели на экран, и я видела, как стрелки движутся, как секундная стрелка делает последний круг, как тысячи людей замирают в ожидании.
Бой курантов.
Первый удар прокатился по Красной площади, по всей стране, по этой маленькой палате, где мы сидели, держась за руки.
Второй.
Я закрыла глаза и загадала желание. Не для себя — для них. Для Маши, Жени, Леры. Для всех, кто был на том самолёте. Чтобы они жили. Чтобы их нашли. Чтобы они вернулись домой.
Третий удар.
Я подумала об Инге, Даше, Ольге. О том, чтобы они не теряли надежды. О том, чтобы мы все были сильными.
Четвёртый.
Я подумала о нём. О том, чтобы этот год принёс ему счастье. О том, чтобы он не был один. О том, чтобы...
Пятый удар.
— Кристина, — услышала я его голос.
Я открыла глаза.
Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего я забыла, как дышать.
Шестой удар.
— Я не загадываю желаний, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но я слышала каждое слово. — Я просто обещаю, что сделаю всё, чтобы этот год стал для тебя лучше.
Седьмой удар.
Я смотрела на него, и сердце моё колотилось где-то в горле. Он назвал меня «ты». Не «вы», как всегда, а «ты». Это маленькое слово изменило всё.
Восьмой удар.
Он потянулся ко мне, и я видела, как его рука поднимается, как пальцы касаются моего лица, как они дрожат.
Девятый.
Его ладонь легла мне на щёку, и я почувствовала тепло его кожи, лёгкую шероховатость пальцев, биение пульса.
Десятый.
Он наклонился ближе, и я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского.
Одиннадцатый.
Его глаза были закрыты, и я видела, как дрожат его ресницы, как напряжены скулы, как он боится сделать что-то не так.
Двенадцатый.
Он поцеловал меня.
Это было мягко. Невесомо. Почти неслышно. Как первый снег, который падает на землю и тает, не успев коснуться. Его губы были тёплыми, и я чувствовала, как они чуть дрожат, словно он спрашивал разрешения.
Я ответила.
Я не думала, не решала, не оценивала. Я просто закрыла глаза и поцеловала его в ответ. Мои пальцы запутались в его волосах, и я чувствовала, как они пахнут чем-то свежим, мятным, таким родным.
Бой курантов закончился. Где-то за окном взорвался салют, и тысячи голосов закричали «С Новым годом!», и телевизор заиграл гимн, и мир продолжал вращаться.
А мы сидели, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как в груди просыпается что-то, что я считала замороженным. Что-то, что не должно было выжить после аварии, после новостей, после всех этих дней, проведённых в тишине и страхе.
Но оно выжило.
Оно проснулось.
* * *
Мы оторвались друг от друга, но недалеко. Его лоб касался моего, и
