за долгое время не было боли.
— Красиво, — повторил он. — Вы улыбнулись.
Я подняла на него глаза. Я действительно улыбнулась. Не знаю, когда это случилось, но мои губы сложились в улыбку сами собой, без усилия, без принуждения. Просто потому, что ёлка была красивой. Потому что игрушки блестели. Потому что он был рядом.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — он улыбнулся в ответ, и его улыбка была такой тёплой, такой настоящей, что у меня замерло сердце.
* * *
Мы сидели рядом с ёлкой и смотрели, как игрушки отражают свет. За окном темнело, и гирлянда на окне мигала всё ярче, и в палате было тихо, но это была другая тишина — не та, давящая и пугающая, а спокойная, уютная, как дома.
— Расскажите про бабушку, — попросила я.
Саша откинулся на спинку стула, и в его глазах появилось что-то далёкое, тёплое.
— Она была удивительной женщиной, — сказал он. — Пережила войну, голод, потерю мужа, но никогда не жаловалась. Всегда находила повод для праздника. Даже когда хлеба не было, она умудрялась испечь пирог. Даже когда нечем было топить, она зажигала свечи и говорила, что это романтичнее, чем батареи.
— Она и вас научила наряжать ёлку?
— Да, — он кивнул. — Каждый год, сколько я себя помню, мы наряжали ёлку вместе. Она доставала старые игрушки — ещё довоенные, некоторые уже без блеска, с потёртостями — и рассказывала историю каждой. Про эту, — он показал на красный шар, — говорила, что её подарил дед, когда сделал предложение. Про эту, — синий, — что её купили, когда родился мой отец. А эта, — золотой, — была у неё самой с детства.
— А что случилось с игрушками?
— Она оставила их мне, — он улыбнулся. — Когда умерла. Я храню их в коробке, дома. Каждый Новый год достаю и наряжаю ёлку. Даже когда один. Даже когда не хочется. Потому что она просила.
— Вы скучаете по ней?
— Очень, — он посмотрел на ёлку, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на слезу. — Но она научила меня главному: праздник — это не когда всё хорошо. Праздник — это когда ты решаешь, что сегодня будет хорошо. Несмотря ни на что.
Я смотрела на него, и мне казалось, что я понимаю что-то важное. Что-то, что раньше ускользало от меня. Что праздник не зависит от обстоятельств. Что он внутри. И что даже здесь, в больнице, даже после всего, что случилось, можно найти что-то светлое.
— Вы правда думаете, что я имею право на праздник? — спросила я. — Когда они...
— Я думаю, что они бы хотели, чтобы вы праздновали, — сказал он. — Ваши подруги. Они бы не хотели, чтобы вы сидели здесь и плакали. Они бы хотели, чтобы вы улыбались. Чтобы вы пили шампанское. Чтобы вы загадывали желания.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я знаю, что такое любовь, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего моё сердце пропустило удар. — Когда любишь, ты хочешь, чтобы другой был счастлив. Даже если тебя нет рядом. Особенно если тебя нет рядом.
Мы молчали. Ёлочные игрушки тихонько позвякивали, когда ветер с улицы качал гирлянду на окне. За дверью кто-то смеялся, и смех этот был таким светлым, таким живым, что я невольно улыбнулась.
— Сегодня вечером, — сказал Саша, нарушая тишину, — я приду к вам. С шампанским. Безалкогольным, конечно. У нас есть традиция: в новогоднюю ночь врачи поздравляют пациентов, которые не могут уйти домой.
— Правда?
— Правда, — он улыбнулся. — И я подумал, что мы могли бы встретить Новый год вместе. Если вы, конечно, не против.
Я посмотрела на ёлку, на игрушки, которые мы повесили вместе, на звезду на макушке, которая блестела, как настоящая.
— Я не против, — сказала я тихо. — Я бы даже хотела.
Он улыбнулся, и его улыбка была такой светлой, что у меня защемило сердце.
— Тогда договорились, — сказал он. — Вечером я приду.
* * *
Он ушёл, а я осталась сидеть на кровати, глядя на ёлку. Она была маленькой, нелепой, пластмассовой, но в ней было что-то такое, что заставляло улыбаться. Может быть, игрушки. Может быть, свет. А может быть, то, что она была здесь, в этой белой палате, среди запаха лекарств и тишины, и напоминала о том, что где-то там, за окном, есть жизнь. Есть праздник. Есть надежда.
Марья Ивановна проснулась после дневного сна и увидела ёлку.
— Ой, — сказала она, садясь на кровати. — А это что за красота?
— Мне подарили, — я улыбнулась.
— И кто же такой щедрый? — она хитро прищурилась.
— Доктор Белов, — ответила я, и щёки мои предательски зарозовели.
— А-а-а, — протянула Марья Ивановна. — Этот красавчик. Я смотрю, он к тебе часто заходит. Чаще, чем к другим.
— Он просто заботится, — сказала я, хотя знала, что это не совсем так.
— Заботится, — согласилась она. — Только вот я что-то не заметила, чтобы он другим пациентам ёлки дарил.
Я промолчала, но улыбка не сходила с моего лица.
— И правильно, — добавила Марья Ивановна. — Молодой, красивый, заботливый. А ты, глядишь, и выйдешь отсюда не только с выздоровлением.
— Марья Ивановна! — я почувствовала, как краска заливает лицо.
— Что, что? — она рассмеялась. — Я старая, а глаза ещё видят. Вижу, как он на тебя смотрит. И как ты на него. Тут и гадать не надо.
Я отвернулась к окну, но улыбка не исчезала. И впервые за долгое время я подумала о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, есть что-то, ради чего стоит жить. Ради чего стоит улыбаться. Ради чего стоит ждать.
* * *
Вечером в больнице стало шумно.
Я слышала, как в холле включили музыку, как дети кричали «С Новым годом!», как Дед Мороз что-то вещал в микрофон. Запах мандаринов стал сильнее, и даже в палату проник аромат выпечки — кто-то в столовой готовил пироги.
Марья Ивановна ушла в холл смотреть представление. Я осталась одна.
Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на ёлку. Она стояла на тумбочке, нарядная, праздничная, и её игрушки тихонько позвякивали каждый раз, когда кто-то громко хлопал дверью в коридоре.
Я думала о подругах.
О том, как мы собирались встречать Новый год. О том, как Маша хотела запустить фейерверк на пляже. О том, как Женя мечтала искупаться в море в полночь. О том, как Лера обещала научить всех танцевать сальсу.
Я думала о них, и боль уже не была такой острой. Она стала другой — тихой, светлой, как та ёлочная звезда на макушке.
— Мы встретим Новый год
