с гладко зачёсанными волосами и серьёзным лицом. Она говорила медленно, чётко, и её слова были похожи на приговор.
— По оценкам экспертов, шансов найти выживших после стольких дней поисков практически нет. Учитывая погодные условия, температуру воды и время, прошедшее с момента исчезновения самолёта...
Я выключила телевизор.
В палате стало тихо. Только капельница капала — кап-кап-кап — отсчитывая секунды, которые больше ничего не значили.
Практически нет.
Эти слова звучали у меня в голове, повторялись снова и снова, врезались в сознание, как осколки стекла. Практически нет. Не «нет», а «практически нет». Не «шансов нет», а «шансов почти нет». Остаётся маленькая лазейка, крошечная возможность, которую никто не хочет называть надеждой, потому что надежда — это жестоко, когда шансов почти нет.
Но я цеплялась за это «почти». Цеплялась, как утопающий за соломинку, хотя знала, что соломинка не спасёт. Знала, но не могла отпустить.
Потому что если отпустить, то не останется ничего.
* * *
Я не заметила, как пришло время завтрака.
Медсестра принесла поднос, поставила на тумбочку, что-то сказала про овсянку и чай, но я не слышала. Я смотрела в окно, где серое декабрьское небо сливалось с серыми крышами домов, и думала о том, какое сейчас небо над океаном. Такое же серое? Или чёрное от туч? Или там, где они, — если они ещё где-то — небо другое? Может быть, синее, с белыми облаками, и солнце светит, и море спокойное, и они смотрят на это всё и ждут, когда их найдут.
А их не ищут.
Шторм.
Я представила, как корабли разворачиваются и уходят в порт. Как спасатели уходят с палубы, закрывают двери, пьют кофе и говорят о том, что ничего нельзя сделать, что нужно ждать, что погода не та. А они там, в океане, ждут, и не знают, что их больше не ищут. Или знают. Или уже не ждут.
— Кристина, — голос медсестры пробился сквозь пелену. — Вы не едите. Вам нужно есть.
Я покачала голова.
— Не хочу.
— Но вам нужно набираться сил. У вас сотрясение, вы должны...
— Я сказала, не хочу.
Медсестра посмотрела на меня, вздохнула и забрала поднос. Я слышала, как она вышла в коридор, как сказала кому-то: «Не ест, никак. Второй день уже». Потом шаги стихли, и снова наступила тишина.
Второй день. Я не заметила, что прошёл ещё один день. Не заметила, что не ела. Не заметила, что не говорила.
Я смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла, и думала о том, что эти руки обнимали Машу, когда она плакала из-за несчастной любви. Эти руки держали Женю, когда та боялась лететь. Эти руки гладили Леру по голове, когда она уставала и говорила, что больше не может. А теперь эти руки ничего не могут. Совсем ничего.
Телефон завибрировал.
Я посмотрела на экран. Инга. Сбросила.
Она позвонила снова. Я снова сбросила.
Третья попытка. Четвёртая. Потом пришло сообщение: «Крис, возьми трубку. Пожалуйста».
Я выключила телефон и отложила его в сторону.
Мне нечего было сказать. Ни Инге, ни Даше, ни Ольге. Никому. Слова кончились. Вместе с надеждой.
* * *
Он пришёл после обеда.
Я услышала его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, — и почему-то сразу поняла, что это он. Не медсестра, не санитар, не другой врач. Он.
Дверь открылась, и он вошёл. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал книгу — ту самую, «Гранатовый браслет», которую обещал прочитать вчера.
— Добрый день, — сказал он, и я заметила, как его взгляд скользнул по тумбочке, где стоял нетронутый завтрак, по моим рукам, сложенным на одеяле, по лицу, которое, наверное, выглядело так же серо, как небо за окном.
Я не ответила. Не потому, что не хотела. Просто не могла. Слова застряли где-то в горле, завязли в комке страха и отчаяния, и я не могла их вытолкнуть.
Он подошёл ближе, сел на стул, который стоял у моей кровати, и положил книгу на тумбочку. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, — и думала о том, что эти руки держали меня, когда я падала. А теперь я снова падаю, и никто не может меня удержать.
— Вы видели новости, — сказал он. Не вопрос, утверждение.
Я кивнула.
Он помолчал, и я чувствовала его взгляд — спокойный, тёплый, без тени жалости. Жалость была бы невыносима. Жалость сломала бы меня окончательно. Но он смотрел так, словно ничего не случилось. Словно я всё ещё была той Кристиной, которая спорила о Чехове и Булгакове, которая улыбалась, когда он читал вслух.
— Вы не ели, — сказал он.
Я покачала головой.
— Может быть, принести что-то другое? Не больничное. Я могу сходить в столовую, там есть нормальная еда. Или в магазин, если хотите.
Я снова покачала головой.
Он вздохнул, и я увидела, как его плечи опустились. Не от усталости — от чего-то другого. От беспомощности, может быть. От того, что он не знал, как мне помочь.
— Кристина, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. Я понимаю, что словами не помочь. Но вы должны есть. Вы должны набираться сил. Если не для себя, то для них.
Я посмотрела на него. Впервые за этот день я посмотрела кому-то в глаза.
— Для кого? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим — хриплым, сломанным, как будто я не говорила несколько дней. — Для них? Они там, в океане. Их не ищут. Их никто не ищет.
— Ищут, — сказал он твёрдо. — Поиски приостановлены из-за шторма, но они не прекращены. Как только погода улучшится, они возобновятся.
— А если не улучшится? — я смотрела на него, и я знала, что в моих глазах сейчас то самое отчаяние, которое он так старался не замечать. — Если шторм не утихнет? Если они не найдут? Если...
— Не надо, — перебил он. — Не надо думать о том, что ещё не случилось.
— А что случилось? — я чувствовала, как голос срывается, как слёзы подступают к горлу, но я не могла остановиться. — Что случилось, Саша? Они пропали. Их самолёт упал в океан. Прошло уже несколько дней. Их не нашли. Их не найдут. Никогда.
Слова вырвались наружу, и вместе с ними вырвалось всё, что я сдерживала这几 дней. Слёзы хлынули потоком, и я не могла их остановить. Не могла дышать. Не могла думать.
Я закрыла лицо руками и заплакала. Не тихо, как плачут
