class="p1">Ольга встала с колен и подошла к тумбочке. Там стояла маленькая ваза, в которой Марья Ивановна держала свои хризантемы. Ольга вынула цветы и поставила вазу на середину тумбочки.
— Свечи нет, — сказала она. — Но есть зажигалка. И есть... — она порылась в пакете, который принесла Даша, и достала маленькую упаковку чайных свечей. — Это я купила, когда ехала сюда. Не знаю, зачем. Просто...
— Поставь, — сказала я.
Ольга зажгла свечу и поставила её в вазу. Маленький огонёк задрожал, отбрасывая тени на стены, и палата наполнилась мягким, тёплым светом.
Мы смотрели на пламя, и каждый думал о своём. Я думала о Маше, которая всегда была главной. О Жене, которая мечтала о солнце. О Лере, которая смеялась громче всех.
— Я не умею молиться, — сказала Даша тихо. — Я никогда не умела.
— Я тоже, — ответила Инга. — Но сейчас... мне кажется, это неважно.
— Что неважно? — спросила Ольга.
— Умеешь ты или нет. Главное — веришь.
Я смотрела на свечу, и мне казалось, что её пламя — это наш маленький маяк в темноте. Маяк, который укажет путь тем, кто потерялся в океане.
— Пусть они вернутся, — сказала я. — Пусть они будут живы. Пусть они знают, что мы их ждём.
— Пусть вернутся, — повторила Инга.
— Пусть, — прошептала Даша.
— Пусть, — сказала Ольга.
Мы сидели в темноте, глядя на маленький огонёк, и молчали. И в этой тишине было что-то большее, чем слова. Что-то, что не умещалось в молитвы и обещания.
Надежда.
Мы держались за неё, как утопающие держатся за спасательный круг. Мы не знали, есть ли у этой надежды основание. Мы не знали, услышит ли нас кто-нибудь. Мы не знали, есть ли смысл в том, что мы делаем.
Но мы делали.
Потому что больше нам нечего было делать.
* * *
Свеча горела долго.
Мы сидели и смотрели на неё, пока пламя не начало мерцать, предвещая, что воск скоро закончится. За окном совсем стемнело, и в палате было тихо — только наше дыхание и редкие звуки из коридора.
— Мне пора, — сказала Инга первой. — Завтра на работу. Но я приеду после смены.
— Я тоже, — добавила Даша. — Может быть, к тому времени будут новости.
Ольга молчала. Она всё ещё сидела на коленях у моей кровати, и я чувствовала, как она не хочет уходить.
— Оль, — я погладила её по голове. — Ты тоже иди. Отдохни.
— Я не хочу отдыхать, — сказала она. — Я хочу быть здесь. С тобой.
— Я здесь не одна, — я улыбнулась, хотя улыбка вышла слабой. — У меня есть Марья Ивановна. И Саша. И вы. Я справлюсь.
Ольга подняла голову, и я увидела, что её глаза сухие. Слёз больше не было.
— Ты правда думаешь, что они вернутся? — спросила она.
Я посмотрела на свечу, которая догорала, отбрасывая последние блики на стены.
— Я думаю, что мы должны верить, — сказала я. — Верить — это всё, что мы можем.
Ольга кивнула, медленно встала и подошла к двери. Там она обернулась.
— Крис, — сказала она. — Ты сегодня была... другой.
— Какой?
— Сильной, — она улыбнулась. — Как Маша.
Я не знала, что ответить. Мне не казалось, что я сильная. Мне казалось, что я просто делаю то, что должна. То, что нужно. То, что не оставляет выбора.
— Иди, — сказала я. — Завтра будет новый день.
Она кивнула и вышла.
Я осталась одна. Свеча догорела, и в палате стало темно. Только свет из коридора падал на пол узкой полосой, и в этой полосе кружились пылинки.
Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают они. Маша, Женя, Лера. Где они? Что с ними? Боятся ли они? Холодно ли им?
Я не знала. Я ничего не знала.
Но я знала одно: я буду ждать. Мы будем ждать. И пока мы ждём, они живы. Они живут в нашей памяти, в наших сердцах, в нашей надежде.
Я открыла глаза и посмотрела на потолок.
— Ждите, — прошептала я. — Мы вас ждём. Мы вас очень ждём.
И в тишине палаты мне показалось, что кто-то ответил. Не голосом, не словом, а чем-то другим — теплом, которое разлилось в груди, или светом, который вдруг стал ярче, или просто ощущением, что я не одна.
Они слышали.
Я знала.
Глава 7
После того дня что-то изменилось.
Я не могла сказать точно, что именно, но перемену чувствовала каждой клеткой. Может быть, это было в том, как медсестры смотрели на меня, когда заходили в палату — с сочувствием, смешанным с каким-то новым, незнакомым уважением. Может быть, в том, как Марья Ивановна перестала задавать вопросы о подругах и просто молча клала руку на моё одеяло, когда я особенно долго смотрела в окно. А может быть, в том, как часто теперь открывалась дверь моей палаты и на пороге появлялся он.
Саша.
Он приходил утром, во время обхода, и оставался дольше, чем требовалось. Проверял давление, смотрел зрачки, слушал дыхание — всё, как положено. Но после того, как профессиональная часть заканчивалась, он не уходил. Садился на стул, который стоял у моей кровати, и смотрел на меня с таким выражением, от которого у меня начинали дрожать пальцы.
— Как спалось? — спрашивал он, и в его голосе было что-то большее, чем просто дежурный вопрос.
— Нормально, — отвечала я, хотя на самом деле спала плохо. Сны, если они и были, не запоминались, оставляя после себя только ощущение усталости и тревоги, которая не отпускала даже в забытьи.
— Голова болит?
— Немного.
— Кружится?
— Только когда встаю.
Он кивал, делал пометки в карте, и я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратный почерк, — и думала о том, что эти руки держали меня, когда мир рушился. Что эти руки не отпустили, когда я была готова упасть.
— Я принёс кое-что, — сказал он однажды, доставая из-под халата книгу.
Я посмотрела на обложку. Это был сборник рассказов Чехова — старенькое издание, с потрёпанным корешком и пожелтевшими страницами.
— Читать мне пока нельзя, — напомнила я, хотя втайне обрадовалась. Мне так не хватало слов — чужих, умных, красивых слов, которые могли бы затмить те, что крутились в голове.
— Не читать, — поправил он. — Слушать. Я буду читать вслух. Это не напрягает глаза, а отвлекает от мыслей. Проверено.
— Вы часто читаете пациентам? — спросила я, и в моём голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела показывать.
Он усмехнулся — той лёгкой, уголками губ улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским.
— Не часто. Только тем, кто не даёт мне
