Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

выходила замуж за молодого прораба, который жил в том же общежитии, что и Рая, но вот-вот должен был получить комнату.

Здесь стоит припомнить один разговор, свидетелем которого я случайно оказался. Мы все вместе смотрели фильм по телевидению, и то ли он не очень заинтересовал родителей Нади, то ли дело было неотложное, но они заговорили.

Начала хозяйка:

— Да, чуть не забыла. Юрий приходил. Он демобилизовался.

— Вот как, — сказал отец Нади и отвернулся от телевизора. — Ну, и что?

— Спрашивал про Раю. Вроде хочет поехать к ней.

— Угу. А что дальше думает?

— Говорит: пойду опять на фабрику.

— А что у них и как?

— Кто их разберет. Вроде по-прежнему.

— Незавидный жених-то. Слесарь. У родителей дом, значит, о квартире и думать нечего. А у него еще брат, женатый, кажется?

— Да, уж ребенок. Я и сама думала: строительный трест, молодежи много, авось за строителя выйдет. Там ее счастье, не здесь. Ну, а что со школы дружили — мало ли… Дружили и раздружились.

— Ну, она у нас с головой, — сказал хозяин. — Не прогадает, чай.

Я, узнав, что Рая выходит замуж, сразу вспомнил этот разговор и подумал: «Значит, Юре отставка. Вот как, значит» — и с чего-то встревожился.

Для Нади в городском ателье шили новое платье, и она беспокоилась, успеют ли к сроку, вдруг что-то не так, придется переделывать, а свадьба-то ждать не станет.

Надя так ударилась в подготовку к свадьбе сестры, что меня это бередило. Она отдалялась от меня. Ее все больше занимало новое платье и то, какие еще наряды взять с собой. А раз она жила в основном этим, я, само собой, оказался на втором месте, может, и на третьем, кто знает. Меня это обижало, что скрывать. Думалось, при встрече она и глядит на меня как бы мимоходом, меньше стоит со мной в сенях. Кое-что из своих нарядов она переделывала, перешивала. Раз я застал ее за швейной машинкой. Она оторвалась от работы, поговорила со мной минут пять, потом сказала: «Ну, я буду шить. А ты, хочешь, почитай». И в самом деле застрочила на машине. Я дождался, когда она перестанет строчить, и сказал, что у меня тоже есть одно неотложное дело. После этого я побыл минут десять и ушел, выдержал характер.

В другой раз, сидя в девичьей и поглядывая, как Надя перебирает и укладывает в чемодан лучшие свои платья, кофты, юбки, я не сдержался и заметил:

— Ты этак и невесту затмишь…

Надя выглянула из-за свитера, который держала в руках, и с вызовцем ответила:

— А что? Неплохо бы…

Накануне отъезда, прощаясь со мной в сенях, она спросила, будто вспомнив:

— Да, а что тебе привезти из Риги? Мы там все равно по магазинам ходить будем. Может, для тебя что поискать?

Мне было не до сувениров, и я назвал первое, что пришло в голову:

— Не знаю… Ну, диск какой-нибудь. Современный. Там у них свой завод грампластинок.

Они уехали всем семейством, я остался — ну, точно обокрали меня! Давила скука, давило свободное время, которое некуда было деть, нечем заполнить. Между тем я не сомневался, что Наде там весело: свадьба, новые, праздничные люди, большой город. Короче: жизнь ее бьет ключом, а моя киснет. Жалило и еще одно — опасение, как бы родители Нади не надумали и ее там пристроить. Я тоскливо поглядывал на Вокзальную улицу. Она была теперь чистенькая, белая, снег вкусно хрустел под ногами прохожих, совсем как те яблоки, которые мы ели осенью в первый наш вечер вдвоем. Так и тянуло пойти по ней и дальше, по шпалам, мимо затихших складов, но зачем, если в конце пути — запертый, темный и, наверно, выстывший дом?.. Скорей бы настал день, когда Надя опять будет в этом доме, пусть даже и заодно с братцем, с его надоевшим: «Все лижетесь?.. Ну, валяйте дальше…» — с родителями, которые, проходя мимо девичьей — дверь ее оставляли открытой, когда я был там с Надей, — непременно заглянут, будто спросят молча: «А чем вы тут занимаетесь?»

В воскресенье, чтобы убить время, я второй раз смотрел фильм «Викинги», мне оставалось еще пережить понедельник: в понедельник они должны были вернуться. Домой я пришел затемно и, раздеваясь в коридорчике, неожиданно услышал бодрый уверенный голос Надиной мамы, Капитолины Николаевны:

— …Очень хорошие. Приехали на свадьбу на своей машине, а после, хоть им и не совсем по пути, довезли нас до Москвы. У них еще дочь, учится в Ленинграде, а сами они белгородские. Культурные такие, обходительные. Он — инженер, а сватья — учительница. Оттого мы и приехали на день раньше, что нас до Москвы как ветром доставили. Ну, мы мужикам дом налаживать велели, а сами сюда, Надейка упросила…

И верно, они обе сидели в нашей комнате, и мама угощала их чаем и сырниками. Надю я сначала не узнал — сделалась курчавенькой, как Пушкин в детстве, что-то похожее было в очертаниях ее открытого лба и выпуклых губ. Все лицо ее переменилось, пожалуй, стало красивей, и в то же время что-то уже родное мне, милое за эти десять дней улетучилось с него, сменилось другим, трудно определимым, вроде глянца или лака: блестит, но не греет. Этого глянца куда больше было в Капитолине Николаевне, было даже в голосе ее — довольном, нет, самодовольном, в небольших, темных, с легким сухим блеском, глазах.

Но все это я разглядел и обдумал после. А тогда, едва вошел, так и бросилась в глаза скомканность и неуверенность мамы. Она, заметив меня, мигом выпорхнула из-за стола, будто птичка из клетки, будто ждала случая выпорхнуть.

— Ну, вот и он… — В голосе ее прозвучала радость, но взглянула она с упреком.

Я понял, за что: я не говорил ей, куда исчезаю в будни по вечерам, а в выходные и на весь день; ни словом не обмолвился про Надю, так что гостьи были для нее как снег на голову, они и застали ее врасплох — в затрапезном платье, в котором она обычно хлопотала по дому, в сером фартуке: она перед этим