Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

было не так уж трудно: сестра бледно выглядела, а за столом, когда подали горячую закуску, позеленела вся, — ее тошнило. Оказывается, вместе с голубцами, блинчиками и прочими яствами эти двое кулинаров-любителей сочинили и ребеночка. Капитолина Николаевна, когда помогала одевать невесту, заметила у Раи округлившийся живот — она уже ждала ребенка. Итак, невеста имела бледный вид, еле держалась, быстро уставала, а Надя, напротив, всех покорила общительным нравом. И жених не устоял перед ней: норовил приобнять и поцеловать, по-братски разумеется, но глаза у него блестели совсем не по-братски.

Капитолина Николаевна на эту тему не распространялась, зато много говорила о том, как трудно вырастить и пристроить дочерей:

— Одень, да так, чтобы выглядела не хуже других — лучше, а нынче это не просто и не дешево. Вот, к примеру, конфеты. О них по обертке судят. Чем красивей обертка, тем пуще раскупают. Так и с дочерьми. Им яркая обертка нужна, иначе и не заметят, будь она хоть золотая. А хорошие импортные сапоги — это, считай, сотня, приличная шуба — не меньше трехсот, туфли — тоже под сотню…

— Что и говорить, не дешево, — поддакнула мама: она почему-то умолчала про Мормышечку. Правда, сестренки дома не было, она жила и училась в областном центре, но все равно можно было бы про нее упомянуть: мол, и у меня дочь, и все, что вы говорите, я знаю не хуже.

Скоро гостьи ушли. Я весь остаток вечера думал о Наде, и на душе у меня было неспокойно. Одевалась она неплохо, и на танцах, в кино, в кафе «Аэлита» многие, особенно девушки, заглядывались на ее «обертки». Я, наверно, рядом с ней тускнел, потому что не придавал особого значения одежде. Был у меня выходной костюм, но я его не любил, может, оттого, что надевал редко и ощущал себя в нем связанным по рукам и ногам. Мне привычней было в джинсах и куртке, которые я занашивал чуть не до дыр. В этот вечер я, по сути, первый раз озаботился тем, а как я, собственно, выгляжу? Хиппиком чистой воды, не иначе. Ну, и ладно, мне не хотелось долго задерживаться на этом.

Я послушал новую пластинку и засунул ее в тумбочку, подальше, потом разобрал постель, лег и начал представлять, как Надя и Капитолина Николаевна идут моей дорогой — по шпалам, мимо складов, до переезда, потом по едва видной сейчас под снегом асфальтовой полосе, мимо пустынных, бледно-голубых в ночи бугров, под холодными низкими лунами фонарей. Это я, конечно, фантазировал. Они давно уж дома. Скорей всего, дошли до угла центральной улицы и сели там на четвертый автобус. Это я такой чудак — бегаю, точно шестерка…

Тут вошла мама, включила свет, достала из серванта коробку с лекарствами и, болезненно морщась, стала перебирать пакетики с таблетками, пузырьки…

— Что с тобой?

— Так. Уснуть не могу.

— Ты расстроилась?

— Да нет. — Она еще поворошила лекарства и вдруг спросила: — У них, верно, все стены в коврах?

— Ну, есть один в девичьей. А еще палас в зале. Нет, не все стены.

— Чего ж она тогда, — у мамы задрожали губы, — «как вы скромно живете, как вы скромно живете»?

— И хорошо, что скромно.

Мать выколупнула из фольгового квадратика маленькую зеленую таблетку, положила в рот и запила водой.

— Да она вроде жалела нас. — Мама вопросительно огляделась. — А я вот до сегодня и не знала, что скромно живу. Все у нас есть, кроме лишнего. Я думала: мы хорошо живем.

— Само собой, — подтвердил я. — А ну их. Не думай. Выбрось из головы…

Мама кисленько усмехнулась на мои слова, будто на детский лепет, убрала коробку с медикаментами и, прежде чем выйти, оглянулась не на меня — на комнату с красно-коричневыми, накатанными по стенам цветочками, с разновозрастной мебелью, которая покупалась не вся сразу, а год за годом. Тут старый желтый шкаф — еще пятидесятых годов — уживался с темно-коричневым сервантом и раскладным диваном, а грубый, на слоновьих ногах, стол — с четверкой мягких гарнитурных стульев.

Мама ушла, погасив свет, а я закрыл глаза и, дожидаясь сна, стал думать о том, что завтра пойду в теремок, думал о самом теремке, его запахах и тяжелых красных креслах. И тут вспомнилось мне про конфету в нарядной обертке. Я даже глаза распахнул. Да, верно, и работа у Нади — конфетная, такая работа, при которой она не теряет… как бы это выразить… — вот: не теряет свой товарный вид. Я потрогал под одеялом одну руку другой. Шершавые, с жесткими бляшками у оснований пальцев. Всю смену крутишь металлические рукоятки станка, всю смену ладони трутся о железо — холодное у заготовок и гладкое, горячее у снятых из-под резца деталей. А у Нади руки бархатные, легкие, от них сдобой пахнет, и сами они, как сдоба…

Потом был день рождения Нади. Я прикидывал, что купить ей, мотался по магазинам, в которые обыкновенно не заглядывал, и, наконец, выбрал дорогие духи. Шел к ней с этой коробкой в кармане и прислушивался к легкому постукиванию граненого флакончика, покоившегося на атласной розовой подушечке, в крышку коробки. «Тук-тук, тук-тук…» Казалось, он просит выпустить его на волю, я еще подумал: «Сейчас, потерпи малость. Сейчас тебя выпустят и откроют…»

Был мягкий, матовый зимний день, снег волгло подавался под каблуками. Я слегка робел. Как держать себя на этом семейном празднике? Верилось, все будет хорошо.

Дело в том, что Надя как-то особенно пригласила меня на день рождения.

— Приходи, — сказала она сначала.

Я ответил: мол, это их семейное торжество, может, я на нем буду сбоку припека, лучше мы с ней вечером, вдвоем отметим в кафе или ресторане…

— Ну, вечер — это само собой, — перебила Надя, — до него еще дожить надо, а днем я жду тебя дома. — И добавила: — Мама наказывала, чтобы ты непременно был…

«Мама наказывала…» Я этот наказ сразу возвел в квадратный корень. Ага, раз так, выходит — она за нас, за то, чтобы я отмечал день рождения Нади как член их семьи. Да это же просто здорово!

Настроение у меня было такое, что, оглянувшись