Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

Я рассмеялся и медленно, продляя удовольствие, выложил:

— Вы за кого меня принимаете? Я пока токарь, пока. Всю жизнь у станка стоять я не собираюсь, нет. Буду поступать в институт или в техникум, на очное или вечернее, как выйдет. Мастер говорит: я — человек с запасом, это он в самую точку. Кем захочу, тем и стану. А я еще не решил твердо. Я, например, со школы на географическую карту спокойно смотреть не могу. Как гляну — так и тянет в Индию или, например, в Африку. Хочется мир повидать. Это у меня от отца. Он не мог жить на одном месте, как пришитый, оттого и оставил нас с мамой. Мама его не осуждает. Она понимает…

— Так-так. Значит, уедешь куда-то? У нас здесь институтов и техникумов нет.

— Само собой. Придется.

— Ну, а с Надейкой как? — спросил он вкрадчиво.

— Я ее не оставлю.

— Ну, как же не оставишь, если уедешь? И что ей прикажешь делать, пока ты в этих самых индиях?

— Ну, ждут же девушки ребят из армии, из институтов, техникумов…

Возникло настороженное молчание, в котором, я и это смекнул, родители Нади осмысляли сказанное мной, может, на каких-то своих потайных весах взвешивали, кто их знает.

— Я так и думал, — пробормотал Алексей Иванович вроде бы себе под нос и опять глянул через стол, на жену, прижмурив свои слоновьи жиденькие глазки.

Капитолина Николаевна кивнула мужу: вроде он молча, взглядом одним, спросил ее о чем-то, а она молча ответила. Такой вот у них вышел короткий, немой разговор, и я теперь уверен — был он о нас с Надей.

Все это — переглядывания, жесты, слова родителей Нади — я воспринимал чисто механически. Главное — я ощущал на себе ее неотрывный взгляд и верил, что сейчас она гордится мной. Да что она — сам я собой гордился.

Признаюсь, до этого момента я не думал и не говорил о своем будущем серьезно, как и многие мои приятели. Когда работаешь и дважды в месяц приносишь домой получку, а в свободное время можешь чем угодно заниматься, не заботясь о завтрашнем дне, чего о нем заботиться, он уж определился — и он, и следующий, и месяцы вперед, — в общем, когда у тебя есть свое место в цехе и определенный достаток, то живется тебе легко, надежно, все как по маслу идет, само собой. Эта вот легкость и надежность затягивают: чего не жить так, чем плохо? Ну, бывает, на работе что-то не заладится, или заскучаешь вдруг, или кто-то из однокашников уедет далеко куда-нибудь, а то поступит учиться в вуз или техникум, и вот встречается в полмесяца раз — студент, считай, кандидат в интеллигенты. Поневоле начинаешь думать, думать о себе, своих годах и своем месте в жизни. А то ли это место, которого ты заслуживаешь? Или: «А чего это я торчу здесь? Вон другие-то… Может, и мне? К черту эту работу — и учиться. Или на стройку махнуть, скажем, в Сибирь?..» Чувствуешь себя неуверенно, словно повисаешь в пустоте и вслепую — руками, ногами — ищешь точку опоры. Чтобы не маяться этим, многие из нас как бы выставляют впереди веху — ориентир. Все мы, парни, живем беспечно до призыва в армию. «Ладно, поживу так до службы, а там будет видно».

Я сам на себя дивился: всерьез не думал о будущем, а тут отвечал так, словно все у меня обмозговано на пятилетку вперед. И Надины родители мне поверили, я это мигом усек. Хозяин пощелкал ногтем свою пустую рюмку, затем поднял на меня глаза.

— Большие у тебя планы. Большие, — повторил он, — правда, пока вилами на воде. И Надейке роля в них незавидная — ждать.

— Ждут же другие, ничего, — возразил я. — Чай, не война. Встречаться будем.

— Так-то оно так, — неопределенно бормотал хозяин, — да спелая вишенка с ветки сама срывается…

— Я не сорвусь, будьте спокойны…

Алексей Иванович рассмеялся и одобрительно потрепал меня по плечу.

— Молодец. Правильно думаешь. Ну, вот видишь, — добавил он и, посмеиваясь в себя, глянул на жену.

Она встала из-за стола и скрылась на кухне. Скоро донесся оттуда плеск воды и бряк тарелок.

Валера вспомнил, что по телевизору идет хорошая передача, уж полчаса идет. Он включил телевизор и, взяв стул, сел спиной к нам. Алексей Иванович тоже повернулся ко мне спиной. Надя, когда появилось изображение, просто перевела глаза с меня на экран.

Я побыл еще около часа, потом мы с Надей, как обычно, вышли в сени и постояли там.

А потом начались перемены, неприметные, скрытые, лишь иногда ощущаемые, да и то едва-едва.

Спросили бы меня: «Ну, конкретно, что тебя беспокоит?» — я, наверно, лишь бы мямлил в ответ. Конкретного ничего не было, разве что в Наде словно бы затаился червячок, затаился, а свое-то, недоброе, делал. Что-то тенью промелькивало в ее глазах, голосе, даже в молчании. Нет, вру, было конкретно, было. Я вдруг перестал понимать ее.

Особенно мне запомнился один субботний вечер после Нового года.

Стояли жестокие морозы, такие жестокие, что утоптанный снег на тротуарах полопался до самого асфальта. Я ходил в зимнем пальто, но на такие морозы — под минус тридцать — оно совсем не было рассчитано. Выбежав на улицу, я через пять минут начинал ежиться от пронизывающего холода, поджимать пальцы рук и ног, которые жгло, будто раскаленным железом. Говорят: в такую погоду добрый хозяин собаку из дома не выгонит. Меня никто не гнал, хоть весь вечер сиди в тепле и уюте, крути пластинки или смотри телевизор. Но я хотел видеть Надю и напяливал ушанку, надевал пальто, а ноги втискивал в душные, на «молнии» сапоги. И — чертиком выскакивал из скрипучих заиндевевших дверей подъезда. И летели мимо замерзшие окна Вокзальной улицы и бесполезно светившие на безлюдные тротуары фонари с толстыми, мохнатыми, обвисшими проводами; потом — в стороне — какой-нибудь маневровый паровоз, весь тонущий в клубах дыма и пара, от которых стлались по земле густые тяжелые тени; потом немые,