Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

и вдруг обрадовался — не она ли это? Девушка ничем не напоминала Олю, только этой косынкой, и все же Юра целый день развлекал себя историей о том, как Оля тайно приехала в город, где он служит, и устроилась на первую попавшуюся работу — в столовую, поближе к нему.

Автобус грузно, неловко переваливался с горы на гору. В гору он лез, буксуя в рыхлом, намятом машинами снегу, с горы сбегал с долгими, усталыми вздохами. И перелески и деревни за мутным автобусным стеклом тоже то поднимались, то сползали по косогорам к речкам, все еще живым, черневшим в зимних долах. Снег летел навстречу автобусу влажными хлопьями и таял медленно на его стеклах, превращаясь в крупные, дрожащие капли. На промежуточных остановках с названиями деревень и сел на козырьках ожидалок входили в автобус старухи в валенках с галошами, мужчины в кроличьих ушанках, круглолицые, востроглазые девушки, и Оле, которая сама выросла в деревне, чудилось, что от одежды их все еще потягивает сухим теплом русских печек, запахом холодного сена и кипяченого молока.

А горы делались все выше, все трудней взбирался по ним автобус. В сумеречной, волглой мгле пошли по косогору лепиться, всяк наособинку, деревянные дома, а из-за них высунулась белая, стройная колокольня. Дома, теснясь все гуще, сходили ниже и ниже, и вот уж автобус ревет над их крышами, словно самолет на бреющем полете, а в самом низу, на дне глубокого оврага, исходит мягким пушистым дымком домок-теремок с золотистым окошком.

— Чай, заливает их весной, — подумал вслух о жителях домика Алексей Капитонович.

— Видно, нет, — ответила Таисья Павловна, — иначе бы не построились тут.

— И то верно…

Автобус остановился на небольшой площади. Это была промежуточная остановка. Пассажиры, которым предстояло ехать дальше, вышли покурить, поразмяться.

— Хорошо здесь, — сказала Оля, оглядывая площадь. — Уютно, правда?

— Маленький старый городок, — объяснила Таисья Павловна. — И верно — уютный. Только вот на горах зимой и осенью ходить плохо, скользко. Я здесь жила в девчонках. — Она улыбнулась. — Мне было примерно столько, сколько тебе сейчас. Я работала в швейной артели и жила вон там, у одной старушки. — Таисья Павловна кивнула на гору, на которой в сумерках видны были только освещенные окна да выхваченные ими из темноты палисад, ствол березы, угол сарая. — Алексей здесь меня углядел. Углядел и увез…

Оля представила себе Таисью Павловну восемнадцатилетней швеей, представила, как увозил ее тогда еще молодой, красивый, вроде Юры, Алексей Капитонович. Она представила все это и коротко рассмеялась.

— Не верится, что я была такой, как ты сейчас? — Таисья Павловна покачала головой. — Была, Оля, была. Все было.

— Да я не поэтому, — смущенно возразила Оля и, чтобы и крохи обиды не посеять в этой женщине, Юриной маме, добавила: — Просто мне хорошо, вот я и смеюсь.

— Хорошо?

— Да. Я люблю ездить. Люблю смотреть на людей, города — на все…

Таисья Павловна вздохнула, посмотрела на Олю и легонько обняла ее за плечи.

— Я рада, что ты с нами.

Водитель хлопнул дверцей кабины, включил свет в салоне и дал гудок, приглашая пассажиров занять свои места. Оля села у окна, за спиной Таисьи Павловны.

Автобус, рокоча мотором, опять покатил с горы на гору, сквозь метель, что толстыми мохнатыми жгутами летела из сумрака в его лобовое стекло. Пассажиры переговаривались, устраивались поудобней. За окном совсем уж стемнело, в отсветах фар мелькали придорожные елки, указатели, а за елками, за указателями, смутно белея, таяли пустынные, заснеженные поляны и равнины.

Оля, полуприкрыв глаза, уткнувшись подбородком в мягкий, влажный от снега воротник, стала вспоминать, как четыре года назад, так еще недавно, ездила из своей деревни в поселковую восьмилетку — осенью, зимой, весной, туда и обратно. Училась она во второй смене, и после полудня, когда ехала в школу, ей обыкновенно приходилось стоять в проходе или возле шофера. Зато на обратном пути вечером автобус шел почти пустой, и Оля, продрогнув вся на обочине дороги в ожидании автобуса, вот так же устраивалась на сиденье, непременно у стенки, медленно согревалась и, случалось, засыпала. Ребята, которые ездили вместе с ней, будили: «Оля, нам выходить». И она, сонно щурясь, заранее съеживаясь оттого, что сейчас надо опять на холод, в ночную, уже жутковатую пустынность полей и лугов, вставала с кресла, волоча за собой по сиденью заношенный портфель…

Оля широко распахнула глаза и поводила ладонью по запотевшему стеклу. Она стала вглядываться в темноту за краем дороги, совсем уж ночную, глухую, загадочную. Смутными тенями передвигались там осыпанные снегом ели. Оля ловила их неясные очертания, слушала шум автобуса и глухие мужские голоса где-то за спиной и постепенно задремывала…

— …Ишь, как сладко уснула. И будить жалко. Оля, мы приехали, поднимайся…

Оля открыла глаза. Автобус стоял и был необычно тих и пуст. По салону гулял сырой, пресно пахнущий снегом ветер, под потолком светились продолговатые лампочки. Перед ней топтались Алексей Капитонович и Таисья Павловна, и на лицах их было одинаковое выражение доброты и сочувствия.

Номера в гостинице были двухместные, жаркие, с кремовыми занавесками на окнах и низкими деревянными кроватями. Как родители Юры ни уговаривали администратора поселить Олю с ними вместе — «Можно ведь раскладушку поставить», — все же ее прописали в другую комнату, где была уже одна гостья — плечистая, как парень, девушка с обветренным широконьким лицом. Она стояла у окна и смотрела, как новенькая раздевается, вешает шубку в шкаф, снимает усыпанную мелкими капельками шапочку, отряхивает ее и привычным, красивым движением откидывает за спину свои смоляные текучие волосы.

— На присягу? — спросила она, доброжелательно глядя прохладно-голубыми, острыми, как льдинки, глазами.

— Да. А вы?

— Тоже. Здесь, считай, чуть не все на присягу. Я недавно ужинала, гляжу — сплошь пожилые пары, родительские. Ну, и сестры есть, невесты. А ты кто?

Оля смущенно замедлила с ответом, сделав вид, что у нее заела «молния» на сапоге.

— Неужто поломалась? И у меня они то и дело ломаются. — Девушка отделилась от подоконника и шагнула к Оле. — Давай помогу…

— Да нет, пустяки. — Оля расстегнула «молнию», голенище сапога вяло распалось, и она