— Он не простой матрос, наш Доно, — твердила Риа мужу.
Доно неспешно повернул назад, к хижине под черепичной кровлей. Даже издалека Антонио видел, как сверкают его угольно-черные глаза. Подняв костыль, Доно помахал старику.
— Кто ты? — прошептал Антонио и, махнув в ответ, направился по кривой тропинке к берегу.
Хамил впервые за эти шесть месяцев увидел свое отражение в небольшой лужице. Большая прядь снежно-белых волос разрезала смоляные завитки. В бороде тоже проглядывали серебряные нити, а вокруг глаз прибавилось глубоких морщин. Из воды на него смотрел чужак.
Когда-то сильное тело сейчас тряслось от слабости, а ведь он сделал всего несколько десятков шагов. Только ярость, ярость на предателя помогла ему не выпустить бревна, не сдаться и продолжить ежедневные прогулки. Он по-прежнему задавал себе единственный вопрос: кто заплатил Рамиду за измену?
С улыбкой он наблюдал, как старик осторожно бредет по тропинке. Антонио ничего не скажет, но если Хамил пошатнется, сразу подставит свое плечо. Однако вскоре костыль не понадобится — силы постепенно возвратятся к Хамилу.
— Доно, — скрипучим голосом произнес Антонио — я следил за тобой! Ты сегодня ни разу не останавливался! Скоро, сын мой, ты станешь таким, как прежде.
Сын мой.
Хамил улыбнулся седому старику, который едва доставал ему до подбородка.
Антонио заметил гримасу боли на лице Доно и закинул его руку себе на плечо.
— Риа, должно быть, уже приготовила обед, — сообщил он, желая избавить Доно от смущения. — Уха, как всегда, но ведь это не так уж плохо, Доно.
— Да, — кивнул Хамил, принимая помощь старика, и, когда они приблизились к хижине, резко сказал: — Я хочу ловить рыбу вместе с тобой, Антонио. До сих пор я только брал, но теперь должен отплатить тебе, чем смогу, за твою доброту.
— Да, конечно, я возьму тебя в море, возможно, уже ; на следующей неделе, — согласился Антонио. — Но ты не рыбак. Не хочу снова вытаскивать тебя из воды.
— Нет, я не рыбак, но моряк неплохой и быстро научусь. В дверях появилась Риа, размахивая выцветшим передником.
— Доно! Посмотри на себя, мальчик! Ты совсем себя не жалеешь! Слишком много ходишь! Пойдем, тебе нужно поесть и отдохнуть. Я сварила густую похлебку… взяла 1 картофель у той старой ведьмы, которая живет за холмом.
Хамил, привыкший к ворчанию Рии, позволил отвести себя в единственную комнату и усадить за грубо сколоченный стол. Говоря по правде, он устал и сейчас набросился на похлебку с такой жадностью, словно от нее зависела сама жизнь.
Положив наконец ложку рядом с пустой деревянной миской, он откинулся на спинку стула. Перед глазами снова встала Лелла. Неужели ее тоже приговорили к смерти шесть месяцев назад?
Хамил опустил голову и впервые в жизни ощутил, как из горла рвутся беззвучные рыдания. По щекам потекли жгучие слезы. Риа обняла его за плечи, и он спрятал лицо на высохшей груди старухи.
— Доно, сын мой, — тихо прошептала она, гладя его по голове. — Все хорошо. Никто больше тебя не тронет.
— Лелла, — прошептал он.
— Твоя милая, Доно?
— Жена. Возможно, ее, как и меня, пытались убить. Глаза Рии и мужа встретились. Продолжая гладить его волосы, она осторожно спросила:
— Кто ты, Доно?
Хамил пристыженно улыбнулся. Не дело мужчине плакать, подобно женщине, даже если от этого мужчины остался один скелет!
Подняв голову, он взглянул в морщинистое лицо.
— Риа, — печально вздохнул он, — я опозорил себя.
— Ох уж эти мужчины, — фыркнула Риа, — не будь дураком.
Посторонние никогда раньше не называли Хамила дураком, а уж тем более женщины; единственным, кто отваживался на такое, был его отец. Однако он не рассердился, наоборот, успокоился и утешился.
— Меня зовут Хамил, — тихо начал он. — И, заметив недоуменные взгляды стариков, горько усмехнулся: — Еще полгода назад я был беем оранским.
Риа затаила дыхание и возмущенно уставилась на Хамила:
— Пират?! Один из тех разбойников, что нападает на суда и уводит людей в рабство?
— Я их правитель. Вернее, был правителем. Теперь меня считают мертвым.
Антонио воззрился на него, как на трехглавого змея.
— Ты… король?!
— Что-то вроде этого. Бей оранский подвластен алжирскому дею, который, в свою очередь, принес клятву верности турецкому султану.
— Ты язычник, — покачала головой Риа.
— Нет, мусульманин.
Заметив, что Риа медленно повторила одними губами незнакомое слово, Хамил негромко спросил:
— Хотите, чтобы я ушел? Мне так или иначе скоро придется отправиться в Кальяри. Там у меня друзья, влиятельные люди, которые помогут вернуть все, что у меня отняли.
— Нет! — воскликнула Риа, крепче сжимая его плечи. — Мне все равно, пусть ты даже один из них! Не позволю тебе уйти, пока не оправишься! Потом поговорим обо всем. Ешь похлебку, Доно.
— Антонио? — пробормотал Хамил.
— Ешь похлебку, мальчик.
Глава 8
Неаполь
Эдвард Линдхерст улыбнулся дочери, входившей в гостиную вместе с матерью.
— Этот мерзкий климат, кажется, идет тебе на пользу, — заметил он. — Ты становишься настоящей красавицей.
— Спасибо, папа, — кивнула Рейна, искоса, с некоторой настороженностью посматривая на отца. Пить чай было еще рано, а девушка прекрасно знала отца, чтобы уловить решительный блеск в его глазах.
— Садись, дорогая, — предложил Эдвард Линдхерст. — Мы с мамой хотим с тобой поговорить.
Рейна послушно уселась в обитое голубой парчой кресло и улыбнулась отцу.
— Я всегда рада немного побыть с вами, сэр.
— Да… но… — начал отец и остановился, нервно теребя цепочку часов. — Ты всегда была хорошей дочерью, Рейна, и доставляла нам много радости.
«О Господи», — подумала Рейна, выпрямляясь. Голос отца неизменно мягкий всякий раз, когда он обращался к дочери, сейчас звучал напряженно.
— Благодарю, отец.
— Мы не в Англии, дорогая.
— Это чувствуется, папа. У меня на носу выступили веснушки, хотя еще не настало лето. Такого никогда не произошло бы в лондонском тумане.
Эдвард Линдхерст вымученно улыбнулся и посмотрел на жену, прежде чем снова перевести взгляд на дочь.
— Я имел в виду, киска, — смущенно пробормотал он, — что мы в чужой стране и окружены людьми, чьи обычаи и образ жизни отличаются от наших… и гораздо свободнее.
— Папа, — возразила Рейна, — конечно, мы не привыкли к такому. Но я пытаюсь выучить итальянский и нахожу, что между нами и этими людьми гораздо больше общего, чем мы предполагаем. Что же до свободы… Мария, наша экономка, на прошлой неделе сказала, что, будь я итальянкой, только сейчас вернулась бы из монастырской школы, где живут все итальянские девушки благородного происхождения.
