что с таким же успехом это можно назвать свечами.
Мне еще предстоит увидеть интерьер особняка при полном дневном свете. Возможно, там будет не намного светлее, чем сейчас. Узкие окна и толстые каменные стены не пропускают много солнечного света, особенно когда кажется, что дом стоит посреди крошечного леса.
Я даже не знаю, в городе ли мы еще. Боже, мы можем быть в совершенно другой стране, насколько я знаю. Однако я так не думаю. Ирландская Мафия, Итальянская Мафия, Польское Братерство, Русская Братва — все они воюют за контроль над Чикаго, как это было на протяжении многих поколений. Добавьте сюда сотню других банд и группировок, местных и иностранных, с растущими и падающими состояниями, с меняющимся балансом сил...
Никто не уходит. Никто не отказывается от борьбы.
Зверь хочет отомстить, и город ему тоже нужен. Он не увезет меня слишком далеко. Потому что тогда он сам окажется слишком далеко от Чикаго.
Держу пари, мы все еще в часе езды от города. Может быть, в самом Чикаго. Там много старых особняков — я могу быть в любом из них.
И если я все еще в Чикаго... то моя семья найдет меня. Я уверена в этом. Они никогда не прекратят охоту. Они вернут меня домой.
Эта мысль, как бабочка, порхает в моей груди.
Она поддерживает меня, пока Йонас молча ведет меня через двойные двери большой столовой.
Длинный стол заполняет все пространство, такой, за которым мог бы пировать король и весь его двор. Никто не сидит на десятках стульев по обе стороны. Во главе стола сидит только один человек — Зверь.
Все тарелки с едой сгруппированы в этом конце. Жареный цыпленок, фаршированный лимоном, белое филе камбалы, тушеные овощи, свекольный салат, пышные кучки картофельного пюре, с которых капает растопленное масло. Хлеб с корочкой, тонко нарезанный, и супница со сливочным грибным супом. Бокалы с темно-красным вином.
Накрыто два места: одно для него, другое для меня.
Еда осталась нетронутой. Миколаш ждал меня.
На нем рубашка с длинными рукавами, угольно-серого цвета, рукава засучены до локтей, чтобы показать его татуированные предплечья. Его татуировки поднимаются по шее, замысловатые и темные, как высокий воротник. Гладкая кожа его лица и рук выглядит призрачно бледной по контрасту.
Выражение его лица похоже на волчье — голодное и злобное. Его глаза — волчьи глаза, голубые и холодные.
Они притягивают меня к себе, против моей воли. Я встречаю его взгляд, отвожу глаза, а потом вынуждена снова оглянуться. Мы единственные два человека в комнате. Йонас покинул нас.
— Садись, — резко говорит Миколаш.
Он указывает на место рядом с собой.
Я бы предпочла сидеть гораздо дальше за столом.
Однако спорить бессмысленно — щелкнув пальцами, он может позвать своего телохранителя. Йонас усадил бы меня на любой стул, который потребует Зверь. Он может привязать меня к нему. И я ничего не смогу сделать, чтобы остановить его.
Как только я опускаюсь на мягкое сиденье, мои ноздри наполняются теплым и дразнящим ароматом еды. Слюна заливает мой рот. Я уже почти избавилась от чувства голода. Теперь я чувствую слабость и головокружение, мне отчаянно хочется есть.
Миколаш видит это.
— Давай, — говорит он.
Мой язык высунулся, чтобы увлажнить губы.
— Я не голодна, — слабо вру я.
Миколаш издает раздраженный звук.
— Не будь смешной, — огрызается он. — Я знаю, что ты не ела несколько дней.
Я тяжело сглатываю.
— А я и не собираюсь, — говорю я. — Мне не нужна твоя еда. Я хочу домой.
Он смеется.
— Ты не пойдешь домой, — говорит он. — Никогда.
Боже мой.
Нет, я не верю в это. Я не могу в это поверить.
Я не останусь здесь, и я не буду есть его еду.
Я сжимаю руки в узел на коленях.
— Тогда, наверное, я умру с голода, — тихо говорю я.
Зверь отрезает кусок ростбифа набором заостренных щипцов. Он кладет его на свою тарелку, берет нож и вилку и отрезает кусочек. Затем он кладет его в рот и смотрит на меня, медленно пережевывая и проглатывая.
— Думаешь, мне не все равно, если ты умрешь с голоду? — спрашивает он разговорчиво. — Я хочу, чтобы ты страдала, маленькая балерина. На моих условиях, а не на твоих. Если ты и дальше будешь отказываться от еды, я привяжу тебя к кровати и вставлю тебе в горло трубку для кормления. Ты не умрешь, пока я не разрешу. И это будет в идеальный момент, срежиссированный мной.
Я действительно сейчас потеряю сознание. Мой план кажется все более глупым с каждой минутой. Какая мне польза от того, что я буду привязана к кровати? Что хорошего в том, чтобы голодать? Это только делает меня слабее. Даже если бы у меня была возможность сбежать, я была бы слишком истощена, чтобы воспользоваться ею.
Я сжимаю свои руки, все крепче и крепче.
Я не хочу уступать ему. Но я не знаю, что еще я могу сделать. Он заманил меня в ловушку. Каждый мой шаг только затягивает петлю.
— Хорошо, — говорю я, наконец. — Я поем.
— Хорошо, — он кивает. — Начни с бульона, чтобы тебя снова не стошнило.
— При одном условии, — говорю я.
Он насмехается.
— Ты не ставишь условий.
— Ничего обременительного.
Миколаш ждет ответа, возможно, из простого любопытства.
— Мне скучно в моей комнате. Я бы хотела сходить в библиотеку и в сад. Ты все равно прикрепил мне эту штуку на лодыжку. У тебя тут и камеры, и охрана. Я не буду пытаться сбежать.
Я не ожидаю, что он согласится. В конце концов, почему он должен? Он сказал мне, что хочет, чтобы я страдала. Почему он должен позволять мне какие-либо развлечения?
К моему удивлению, он обдумывает предложение.
— Ты будешь есть, принимать душ и надевать чистую одежду каждый день, — говорит он.
— Хорошо, — я киваю головой, слишком охотно.
— Потом ты сможешь обойти весь дом и сад. Везде, кроме западного крыла.
Я не спрашиваю его, что находится в западном крыле. Возможно, там находятся его собственные комнаты. Или место где он хранит отрубленные головы своих жертв, закрепленные на стене как охотничьи трофеи. От него можно ждать чего угодно.
Миколаш наливает говяжий бульон в мою миску, небрежно, так, что часть бульона выплескивается на тарелку.
— Вот, — говорит он.
