до резкого втягивания воздуха, когда она замечает меня, ожидающего ее.
Ее светло-коричневые волосы волнами рассыпаются по плечам, они длиннее и гуще, чем я ожидал. Они отражают свет, как и шелковое платье, как и ее сияющая кожа и большие зеленые глаза. Каждая частичка ее тела светится.
Но она невероятно хрупкая. Тонкость ее шеи, рук и пальцев пугает. Я могу сломать эти похожие на птичьи кости, даже не прилагая усилий. Я вижу ее ключицы и лопатки, когда она поворачивается. Единственная ее часть с изгибами — это большие, мягкие, дрожащие губы.
Я рад видеть, что Клара накрасила лицо Нессы, но губы оставила нетронутыми. Бледно-розовые, как балетная туфелька. Нежный и невинный цвет. Интересно, соски у нее такого же оттенка под этим платьем?
Я все еще вижу бледно-коричневые веснушки, разбросанные по ее щекам и переносице. Они милые и детские, в контрасте с удивительно темными бровями, которые подчеркивают ее лицо, как знаки препинания. Ее брови взлетают вверх, как птичьи крылья, когда она удивлена, и жалобно сжимаются, когда она расстроена.
Даже одетая таким образом, в самой зрелой и гламурной одежде, Несса выглядит невероятно молодо. Она свежа и молода, в отличие от этого дома, где все старое и пыльное.
Я не нахожу ее невинность привлекательной. На самом деле, она меня раздражает.
Как она смеет идти по жизни, как стеклянная скульптура, умоляющая, чтобы ее разбили? Она обуза для всех вокруг — ее невозможно защитить, невозможно сохранить в целости.
Чем скорее я начну процесс ее демонтажа, тем лучше будет для всех.
Поэтому я заставляю ее сесть. Я заставляю ее есть.
Она пытается заключить со мной свою нелепую сделку, и я позволяю ей это. Меня не волнует, что она будет бродит по дому. Она действительно не может сбежать, не с трекером на лодыжке. Он отслеживает ее в любое время, куда бы она ни пошла. Если она попытается его сломать, если он хоть на мгновение перестанет считывать ее пульс через кожу, я буду предупрежден.
Мне интересно посмотреть, куда она пойдет, что будет делать. Мне наскучило наблюдать за ней в ее комнате.
Подбадривая ее этой крошечной победой, я лишь дам ей возможность упасть еще ниже. И если она действительно начнет мне доверять, если она подумает, что меня можно переубедить... тем лучше.
Постоянная жестокость — это не то, как вы прокладываете себе путь в чью-то голову. Это смесь хорошего и плохого, плюсов и минусов, которая сбивает их с толку. Непредсказуемость заставляет их отчаянно стараться угодить.
Поэтому после того, как мы поели, я повел Нессу в бальный зал. Я уже несколько раз наблюдал, как она танцует — в «Jungle», в Лейк Сити Балет, в ловушке своей комнаты, в пространстве рядом с кроватью с балдахином.
Танцы преображают ее. Девушка, которая краснеет и не может встретиться со мной взглядом — это не та же самая девушка, которая под воздействием музыки расслабляется.
Это как наблюдать за одержимостью. Как только я беру ее на руки, ее жесткое и хрупкое тело становится таким же свободным и жидким, как материал ее платья. Музыка проникает в нее, пока в ней не появляется слишком много энергии для одного маленького тела. Она вибрирует под моими руками. Ее глаза стекленеют, и она, кажется, больше не замечает меня, кроме как в качестве приспособления для перемещения ее по комнате.
Это заставляет меня почти ревновать. Она куда-то исчезла, и я не могу ее достать. Она чувствует что-то, чего я не могу почувствовать.
Я кружу ее вокруг себя все быстрее и быстрее. Я хорош в танцах так, как я хорош во всем — быстро и слаженно. Так я работаю, так я дерусь. И даже трахаюсь.
Но я не получаю от этого удовольствия, как Несса. Ее глаза закрываются, а губы приоткрываются. На ее лице появилось выражение, обычно свойственное сексуальной кульминации. Ее тело прижимается к моему, горячее и влажное от пота. Я чувствую биение ее сердца сквозь тонкий шелк, я чувствую, как ее соски напрягаются на моей груди.
Я наклоняю ее назад, обнажая часть нежной шеи. Я не знаю, хочу ли я поцеловать ее или укусить, или обхватить руками ее шею и сжать. Я хочу сделать что-то, чтобы вернуть ее из того места, куда она ушла. Я хочу вернуть ее внимание ко мне.
Странно. Обычно я чувствую раздражение от женского внимания. Я ненавижу их нуждаемость, их цепкие руки. Я использую их для разрядки, но даю понять, что не будет ни разговора, ни ласки, ни любви.
Я не целовал женщин годами.
И вот я здесь, смотрю на закрытые глаза Нессы, на ее приоткрытые губы и думаю, как легко я мог бы подмять этот нежный рот под себя и провести языком между губами, вкушая ее сладость, как нектар цветка.
Вместо этого я прикасаюсь к ее шеи. Я провожу кончиками пальцев по ее груди, ощущая такую мягкую кожу, словно она родилась вчера.
Ее глаза открываются, и она отрывается от меня с выражением ужаса на лице.
Теперь она смотрит на меня. Теперь она смотрит на меня с полным отвращением.
— Не трогай меня! — кричит она.
Я чувствую горький укол удовлетворения, видя, как она так резко падает обратно. Она думает, что может взлететь на небеса, когда захочет? Что ж, я потащу ее с собой в ад.
— Возвращайся в свою комнату, — говорю я ей, получая удовольствие от того, что отстраняю ее по своей воле. Она моя пленница, и ей лучше не забывать об этом. Я могу дать ей право распоряжаться домом, но это не меняет нашей динамики. Она ест, когда я скажу. Она носит то, что я скажу. Она приходит, когда я скажу. И она уходит, когда я скажу.
Она только рада поскорее уйти. Она убегает, подол зеленого шелкового платья развевается за ней, как плащ.
Когда она уходит, я рассчитываю вернуться к своему обычному состоянию апатии. Несса — всего лишь всплеск на моем радаре — мгновенный толчок, который так же быстро исчезает.
Но не сегодня. Ее запах задерживается в моих ноздрях — сладкий миндаль и красное вино. Кончики моих пальцев все еще ощущают мягкость ее кожи.
Даже после того, как я наливаю себе напиток и выпиваю его залпом, я все еще чувствую возбуждение и возбужденность. Мой член неловко упирается в ногу, вспоминая ощущение прижатого к нему стройного бедра Нессы, а между нами только мои
