не издевались и даже не оскорбляли — по крайней мере, не в лицо. Никто никогда не смотрел на меня с ненавистью, как на насекомое, как на кучу горящего мусора.
Я всегда стараюсь быть веселой и доброй. Я не выношу конфликтов. Это практически патология. Мне нужно, чтобы меня любили.
Я чувствую, как ерзаю под его пристальным взглядом, пытаясь придумать способ доказать, что я не заслуживаю его презрения. Я чувствую, что вынуждена убеждать его, даже когда знаю, насколько это невозможно.
Это жалко.
Я хотела бы быть смелой и уверенной в себе. Я бы хотела, чтобы меня не волновало мнение окружающих.
Меня всегда окружали люди, которые меня любят. Мои родители, мой старший брат — даже Риона, которая может быть колючей, но я знаю, что в глубине души я ей небезразлична. Наш домашний персонал баловал и обожал меня.
Теперь меня выдернули из привычной для меня жизни, и кто я без всего этого? Слабая и испуганная девочка, которая так глубоко одинока, что даже готова снова сесть за ужин с собственным похитителем, лишь бы было с кем поговорить.
Это ужасно.
Я должна найти способ выжить здесь. Какой-то способ отвлечься.
Поэтому на следующее утро, как только я просыпаюсь, я решаю начать исследовать дом.
Я едва успеваю сесть в постели, как Клара приносит поднос с завтраком. На ее лице надежда и ожидание. Должно быть, кто-то сказал ей, что я согласилась поесть.
Верная своему слову, я сажусь за маленький столик у окна. Клара ставит передо мной еду и кладет мне на колени льняную салфетку.
Пахнет феноменально. Я даже голоднее, чем была прошлой ночью. Я набрасываюсь на яичницу с беконом, затем набиваю рот нарезанным кубиками картофелем.
Мой желудок — это медведь, только что вышедший из спячки. Он хочет, чтобы все, абсолютно все, было внутри него.
Клара так довольна тем, что я запихиваю в рот картошку, что продолжает уроки польского языка, называя все, что лежит на подносе.
Я тоже начинаю понимать некоторые переходные слова — например, когда она показывает на кофе и говорит: — To się nazywa kawa, я уверена, что это означает «Это называется кофе».
На самом деле, чем комфортнее становится Кларе, тем чаще она начинает говорить со мной полными предложениями, просто из дружелюбия, не ожидая, что я пойму ее.
Раздвигая тяжелые малиновые портьеры, она говорит: — Jaki Piękny dzień, что, как я думаю, означает что-то вроде: «Сегодня прекрасный день». Или, может быть «Сегодня солнечно». Я пойму это, когда услышу больше.
Я замечаю, что у Клары нет потерянного кусочка пальца, и у нее нет татуировок, как у людей Миколаша — во всяком случае, ни одной заметной. Я не думаю, что она сама из Братерства. Она просто работает на них.
Я не настолько глупа, чтобы думать, что это означает, что она на моей стороне. Клара добрая, но мы все еще чужие. Я не могу ожидать, что она мне поможет.
Тем не менее, я рассчитываю покинуть эту комнату сегодня. Миколаш обещал, что если я буду продолжать есть, то смогу побродить по всему дому. Везде, кроме западного крыла.
Поэтому после того, как я доем, я говорю Кларе: — Сегодня я хочу выйти на улицу.
Клара кивает, но сначала показывает в сторону ванной.
Точно. Я должна принять душ и переодеться.
В спальне стоит огромная ванна, в которой Клара купала меня прошлой ночью. Ванная комната намного современнее, со стеклянной душевой кабиной и двойной раковиной. Я быстро ополаскиваюсь, затем выбираю чистую одежду из комода.
Я достаю белую футболку и серые тренировочные шорты — что-то вроде того, что полагается носить на уроках физкультуры. Есть и другая более красивая одежда, но я не хочу привлекать внимание, особенно со стороны людей Миколаша.
Клара подбирает с пола мою грязную одежду, морща нос, потому что за последние несколько дней она стала довольно грязной, хотя я не выходила в ней из комнаты.
— Umyję je (пол. Я постираю их), — говорит она.
Я надеюсь, что это означает «Мне нужно их постирать», а не «Я выбрасываю их в мусорное ведро».
— Не выбрасывай их! — умоляю я ее. — Мне нужен этот комбинезон. Для танцев.
Я показываю на балетный купальник и делаю руками быстрые движения из первой во вторую позицию, чтобы показать ей, что я хочу носить его, когда буду тренироваться.
Клара кивает головой.
— Rozumiem.
Я понимаю.
Клара настаивает на том, чтобы снова высушить мои волосы феном и уложить их. Она делает причёску с косами вокруг макушки. Это выглядит красиво, но занимает слишком много времени, когда мне не терпится приступить к исследованию. Она снова пытается накрасить мое лицо, но я отталкиваю косметичку. Я никогда не соглашалась краситься каждый день.
Я спрыгиваю со стула, полная решимости выбраться из этой комнаты. Когда я иду к двери в носках, я почти ожидаю, что она снова будет заперта. Но она легко открывается. Я могу выйти в коридор без сопровождения.
На этот раз я заглядываю в каждую комнату, проходя мимо.
Как и в большинстве старых особняков, здесь десятки комнат, каждая со своим странным назначением. Я вижу музыкальную комнату, в центре которой стоит огромный «Steinway» с частично поднятой крышкой и ножками, искусно украшенными флорой и маркетри. В следующей комнате несколько старых мольбертов и стена с пейзажами в рамке, которые, возможно, были написаны предыдущим жильцом. Затем еще три или четыре спальни, каждая из которых оформлена в разных цветовых тонах. Моя «красная комната», остальные выполнены в оттенках изумруда, сапфира и золотисто-желтого. Затем несколько гостиных и кабинетов, а также небольшая библиотека.
В большинстве комнат сохранились оригинальные обои, которые в некоторых местах отслаиваются, а в других повреждены водой. Большая часть мебели тоже оригинальная — изысканные шкафы, мягкие кресла, перламутровые тумбы, позолоченные зеркала и лампы Тиффани.
Моя мама убила бы за то, чтобы разгуливать здесь. Наш дом современный, но она любит исторический декор. Я уверена, что она могла бы назвать мне имена дизайнеров мебели и, возможно, художников, создавших картины на стенах.
Мысли о маме заставляют мое сердце сжиматься. Я почти чувствую ее пальцы, заправляющие прядку волос за ухо. Что она сейчас делает? Думает ли она обо мне? Боится ли она? Плачет ли она? Знает ли она, что я все еще жива, ведь матери всегда как-то узнают, не
