Ненавижу давить на жалость, ответственность и прочие чувства, но иногда обстоятельства требуют. Даже вынуждают, я бы сказала, и речь сейчас шла не о моей прихоти, а о приказе непосредственного начальства.
Жако был почетным членом фотографического клуба ГООУПиОАатСДиРН и нашим (в смысле редакционным) штатным фоторепортером. Честно говоря, в первый раз увидев этого двухметрового — и примерно такого же в ширину — верзилу, я подумала, что в его ручищах более органично смотрелась бы штанга, чем фотоаппарат, но внешность бывает обманчива. На самом деле в глубине души он был художником, нежным и ранимым, и совершенно не терпел никакой дисциплины, убивающей (его слова, не мои) вдохновение. Поэтому фотографии с праздника в честь начала учебного года, которые были нужны в этом номере, а не в следующем семестре, приходилось у него вырывать (на деле — с любовью уговаривать и осторожно выпрашивать, чтобы не дай бог не обидеть) уже вторую неделю.
Всего нас в команде студенческой газеты ГООУПиОАатСДиРН было шестеро.
Оливер был главным. Не только редактором, но и вообще в нашей команде. Он писал большинство статей, сам же их и вычитывал. Следил за тем, чтобы газета как-то издавалась, доносилась до студентов и не содержала в себе ничего такого, за что ректор в прямом смысле слова снял бы голову с его плеч. И вообще, чтобы сотрудники работали как отлаженный механизм, даже если этот механизм в нашем случае напоминал семиколесный велосипед без руля и сиденья, зато с десятком педалей и перископом.
И Моника была главной. В тех случаях, когда Оливер срывался, она приводила в порядок его, редакцию и оставшихся в живых подчиненных. Именно благодаря ей все еще не разбежались и даже как-то работали. А еще она выглядела достаточно презентабельно и профессионально (нет, Оливер тоже был ничего, но его кардиганы с заплатками на локтях, очки и высокомерный вид британского денди неизменно приводили в бешенство всех собеседников), чтобы ходить на встречи с преподавателями и прочими должностными лицами.
Третьим был Ким, американец корейского происхождения. Он в редакции был верстальщиком, дизайнером и фотошопером широкого профиля. Еще одна чувствительная натура, он нередко зависал с Жако, вместо исполнения рабочих обязанностей обсуждая художественные течения и современное искусство — под пиво и телевизор, разумеется.
Кроме того, у нас был администратор, хрупкая и женственная Элли, способная решить любой вопрос и совмещавшая должности специалиста по внешним связям, психолога и вышибалы для особо рьяных комментаторов нашего опуса.
Вся эта компания приходила в редакцию, когда им вздумается, следуя только собственному расписанию (хотя каждый из них был готов поклясться, что обсуждал расписание с Оливером и записывал его в общей таблице приходов и уходов). И не только они. В те дни, когда окна коммуникационного центра заливал солнечный свет, а входная дверь исчезала в небытие, в редакцию приходили вообще все, кто работал сейчас, работал когда-то или просто решил заглянуть по делам. Так уж вышло, что первый этаж центра делили между собой редакция и факультет некромантии; из двух зол гости выбирали нас. Хотя я и не знала, почему — некроманты оказались отличными ребятами с замечательным, пусть и немного специфическим, чувством юмора. Выглядел, правда, каждый второй из них как подозрительный сектант, а каждый первый — как его невинно убиенная жертва, но ведь это не повод от них шарахаться, разве не так? Тем не менее посетители все равно предпочитали наши окна. Я лично подозревала, что дело было не столько в некромантах и их занятиях, после которых коридор невидимые уборщицы отмывали с хлоркой, а стены сотрясались от подозрительного воя (вот в чем, оказывается, была причина орущего на весь этаж телевизора), а в имевшейся у нас кофеварке.
Получив от Жако фотографии, я мысленно застонала. Нет, он сбросил их на общий диск, большое ему за это спасибо. Только вот снимков была не тысяча и не две. И даже не пять. А мне из них надо было выбрать максимум два десятка. Черт бы побрал производителей карт памяти на тридцать два и больше гигабайтов, благодаря которым фотоманьяки теперь могли отдаваться своей страсти без оглядки на количество кадров.
С другой стороны, для моих личных целей такое количество подходило как нельзя лучше. Я все еще очень желала узнать, что забыла про ночь первого сентября, и подробный фотоотчет с праздника должен был мне в этом помочь.
Сначала я быстро проматывала кадры, потом стала вглядываться внимательнее — кто знал, какая мелочь могла зацепить мои воспоминания. После первой просмотренной сотни поняла, что мне понадобится кофе. Много кофе. Потому что мелочей на снимках было очень много. После второй внезапно обнаружила в кадре Софию — по экспроприированной у меня блузке в синий цветочек. Скрупулезно рассматривая каждое лицо на каждой фотографии, я медленно, но верно проверяла содержимое папки, попутно откладывая наиболее удачные кадры для нового номера газеты. На одном снимке были запечатлены Оливер с Моникой, с нежностью улыбавшиеся друг другу, на следующем я заметила Райли, флиртовавшую с кем-то, мне не знакомым. Но вот себя я, увы, нигде не видела. Как, кстати, и одного загадочного темноволосого наглеца, утверждавшего, что он познакомился со мной у костров.
— Значит, договорились. До пятницы, — донеслось с той стороны окна. — Пока, крошка…
Помяни дьявола, как он здесь.
Узнав голос, я поспешила спрятаться за двадцатитрехдюймовым монитором. До сих пор мне удавалось ни разу не столкнуться с Дизом в здании коммуникационного центра — достижение, учитывая, что мы работали на соседних этажах, а редакция в дни без двери становилась тем еще проходным двором. Теперь моему везению пришел конец.
С гулким звуком на пол рухнула сумка-почтальонка, которую он не глядя швырнул в окно. За ней последовал и сам айтишник. Легко перемахнув через подоконник (я ему позавидовала: тому, в ком роста под два метра, это было нетрудно), он попрощался со своей собеседницей и повернулся.
— И привет, крошка…
Монитор оказался не самым надежным укрытием. Справившись с удивлением (в самом деле, сколько еще мы могли случайно натыкаться друг на друга?), он ехидно поинтересовался:
— Мне стоит озаботиться запретительным приказом?
— Что?
— Пользуясь твоими же словами, ты за мной следишь, что ли?
Больно надо!
— Я здесь работаю, — обиженно пробормотала я.
— Да? Тогда почему такой испуганный вид, крошка? Знаешь, со стороны это уже может показаться сталкингом… — зайдя ко мне за спину, он уставился в монитор, а я поздравила себя с тем, как вовремя убрала с экрана фотографии. Помолчав, он осведомился: — «Со слезами на сердце»? Что это за ужас и издевательство над языком, ради всего святого?
Впервые с момента нашего знакомства я была склонна с ним согласиться.
— Статья. Радостное послание студента по поводу возвращения в ГООУ. Я же сказала, я работаю! Теперь веришь?
Редактуру этой статьи я бросила еще вчера, когда поняла, что больше не выдержу подобных идиом. Сегодня она пришлась как нельзя кстати, играя роль универсального репеллента и спасая меня от особо навязчивых посетителей. Так и в этот раз. Прочитав письмо дальше, компьютерщик очумело помотал головой, пытаясь избавиться от навязчивого авторского стиля, и отступил подальше.
— Угу… верю. Ладно, тогда до встречи… коллега.
Я хмуро проследила за тем, как он ретировался наверх.
До встречи. Надеюсь, не скорой.
Налив себе еще кофе, я села обратно за просмотр фотографий. В глазах от них уже рябило. Но вскоре я обнаружила кое-что интересное. Даже более чем интересное.
На снимке, открытом во весь экран, был изображен Диз. В белой футболке — конечно, кто еще кроме него и Софии мог додуматься выделиться таким образом из одетой в черное толпы? Рядом с ним была девушка. Вытравленные до белоснежного цвета короткие волосы, густо подведенные тенями глаза — блондинка из столовой, которая так легко призналась, что не помнила той ночи. Похоже, они ссорились: она смотрела на кого-то за кадром и пыталась вырваться, Диз крепко держал ее за руку. Даже в профиль были видны его сердито поджатые губы. Интересно, что он ей говорил? И что все это — связь между Дизом и блондинкой, между блондинкой и мной — значило?
Распечатав фотографию, я поняла, что больше не смогу сегодня работать, и вернулась в общежитие. Надо было привести мысли в порядок. Пытаясь отвлечься, я достала из рюкзака «Историю алхимии» и открыла на заложенной странице, но мысленно все равно возвращалась к брошенному на комоде снимку, которому не могла найти объяснения.
Они были явно знакомы. И довольно близко: перед людьми, которых просто знают, так не раскрываются. Эмоционально, я имела в виду.
Набранные готическим шрифтом строки отказывались умещаться в голове. Нет, больше так не могу! Захлопнув книгу, я встала из-за стола. Погладила по пути кактус, сменивший окраску цветов с белого на бордовый (не забыть бы записать это наблюдение), и заглянула в холодильник: идти на кухню было лень, потому я решила украсть немного вишневого сока у Софии. Налила себе стакан из стеклянной бутылки, стоявшей на дверце, и вернулась к учебнику. Отхлебнула и… тут же выплюнула содержимое обратно.
