заскользило к устью туннеля.
— Толкайте, — сказал рулевой, забираясь на левое «крыло».
Ясно, что легче сохранять небольшую скорость, чем двигаться толчками. Хорнблауэр поспешно устроился на правом «крыле». Судно медленно вползало в туннель. Хорнблауэр почувствовал ногами кирпичную облицовку. Упираясь в стену и как бы идя по ней, он толкал судно вперед.
— Крепитесь, сэр, — сказал рулевой; его голова была совсем рядом с головой Хорнблауэра. — Впереди две мили.
Двухмильный туннель, прорубленный в скальных породах Котсуолда! Не зря его называют чудом эпохи. Римляне со всеми их акведуками ничего подобного не построили. Дальше и дальше продвигалось судно вглубь туннеля, темнота сгущалась и стала наконец совершенно непроницаемой — сколько Хорнблауэр ни напрягал глаза, он ничего не мог различить. При входе в туннель женщины принялись болтать, смеяться и кричать, чтобы услышать отраженное от стен эхо.
— Курицы несчастные, — процедил сквозь зубы рулевой.
Теперь все, подавленные темнотой, смолкли — все, кроме Марии.
— Надеюсь, ты не забыл, что на тебе хороший костюм, Горацио, — сказала она.
— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр, радуясь, что она его не видит.
Делом он занимался малодостойным и отнюдь не приятным. Уже через несколько минут он почувствовал, что навес под ним очень жесткий. Потом заболели ноги. Он попытался изменить положение и тут же понял, что делать это надо осторожно, иначе нарушается плавное движение судна. Рулевой сердито заворчал, поскольку Хорнблауэр не толкнул вовремя правой ногой и баржа немного замедлилась.
— Толкайте, сэр, — повторил он.
Так они и двигались в гипнотическом кошмаре. В кромешной тьме не слышалось ни звука — при такой скорости «Королева Шарлотта» совсем не поднимала волн. Хорнблауэр толкал и толкал. Ноги ныли. Сквозь башмаки он чувствовал, что кирпич кончился, — подошвы упирались в голую скалу, грубо обработанную кирками проходчиков. Это еще усложняло дело.
Он услышал вдалеке негромкий звук, какое-то слабое бормотание, и понял, что уже довольно давно неосознанно слушает его. Звук усиливался и постепенно перешел в громкий рев. Хорнблауэр не знал, что это, но, поскольку рулевой явно не волновался, решил не спрашивать.
— Подождите-ка, сэр, — сказал рулевой, и Хорнблауэр, не зная, что думать, перестал толкать.
Рулевой, по-прежнему ничего не говоря, завозился рядом. Потом он накрыл их обоих брезентом, так что снаружи остались только ноги. Под брезентом было не темнее, чем снаружи, но очень душно.
— Давайте дальше, сэр, — сказал рулевой, и Хорнблауэр послушно уперся в стену.
Под брезентом непонятный рев казался глуше. Струйка воды громко застучала по брезенту, потом другая, и тут Хорнблауэр понял.
— Вот и он, — сказал рулевой.
Сквозь потолок туннеля пробивался подземный ручей. С оглушительным ревом водопад обрушился на судно, грохоча по крышам кают. Крики женщин потонули в шуме. Давление воды прижимало брезент. Затем поток ослаб, сменился маленькими струйками и наконец остался позади.
— Там впереди только один такой, — раздался в душной темноте голос рулевого. — После сухого лета лучше.
— Ты не промок, Горацио? — спросила Мария.
— Нет, дорогая, — отозвался Хорнблауэр.
Простой ответ произвел желаемое действие, не давая повода к дальнейшему разговору. Ноги у Хорнблауэра, естественно, промокли, но после одиннадцати лет в море это было ему не в новинку — больше тяготила усталость. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем по брезенту вновь застучала вода и рулевой объявил: «Вот и он». Судно проползло под водопадом, и рулевой со вздохом облегчения стянул брезент. Хорнблауэр, изогнув шею, увидел что-то далеко впереди. Глаза его давно привыкли к темноте, и в этой-то темноте невероятно далеко виднелось что-то крохотное, не больше песчинки, — дальний конец туннеля. С новой силой Хорнблауэр принялся толкать ногами. Устье приближалось, из песчинки оно превратилось в горошину, приняло полукруглую форму и продолжало расти. Стало светлее. Наконец стали видны темная поверхность воды и неровности на своде туннеля. Вновь пошла кирпичная облицовка, двигаться стало легче.
— Шабаш, — сказал рулевой, толкнувшись в последний раз.
Хорнблауэр все не мог поверить, что не нужно больше толкать, что они вышли на свет, что на них не обрушатся больше подземные реки, не придется опять задыхаться под брезентом. Баржа медленно выскользнула из устья туннеля, и, хотя солнце светило по-зимнему неярко, Хорнблауэр на какое-то время ослеп. Пассажиры громко заговорили — голоса их звучали как грохот воды по брезенту. Хорнблауэр сел и, моргая, огляделся. На бечевнике стоял человек с двумя лошадьми, он поймал брошенный рулевым конец, и вместе они пришвартовали баржу к берегу. Здесь сходили многие пассажирки, они начали выбираться наружу со своими кульками и курами. Другие ждали на берегу, готовясь сесть на судно.
— Горацио, — сказала Мария, выходя из каюты первого класса.
Маленький Горацио проснулся и тихо ныл.
— Да, дорогая?
Хорнблауэр понял, что Мария заметила беспорядок в его одежде. Он понял, что сейчас она начнет журить его, чистить, опекать с той же материнской заботой, с какой опекает его сына. Только этого ему сейчас не хватало.
— Минуточку, дорогая, с твоего позволения, — сказал он и, неловко ступив на бечевник, присоединился к беседе рулевого и конюха.
— Здесь никого нет, — говорил последний. — И поверьте мне, до Оксфорда вы никого не найдете.
Рулевой ответил примерно тем же, что и предыдущему конюху.
— Ничего не поделаешь, — философски заметил конюх. — Придется вам ждать грузовое судно.
— Некому править лошадьми? — спросил Хорнблауэр.
— Некому, сэр, — ответил рулевой и, поколебавшись, спросил: — Ведь вы, небось, не согласитесь править парой лошадок?
— Нет, — поспешно отвечал Хорнблауэр. Вопрос захватил его врасплох. Мысль, что придется, подобно несчастному Чарли, править двумя лошадьми, его испугала, и он не успел этого скрыть. И тут же понял, как восстановить свое достоинство и одновременно вырваться из-под Марииной опеки. — Но я возьму руль.
— Конечно, сэр, — отвечал рулевой. — Не впервой вам. А с коняшками я управлюсь. Плевать, что у меня эта штуковина железная.
Он посмотрел на стальной крюк, заменявший отсутствующую руку.
— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.
— Я так благодарен вам, сэр, — сказал рулевой и в подтверждение своей искренности прибавил несколько непечатных слов. — У меня на это плавание контракт — два ящика чая, первый китайский урожай. Вы спасли мне несколько фунтов, сэр, и мое доброе имя. Я вам благодарен, как…
И он добавил еще несколько ругательств, долженствующих засвидетельствовать его искренность.
— Хорошо, — сказал Хорнблауэр, — чем раньше мы тронемся, тем раньше будем на месте. Как вас зовут?
— Дженкинс, сэр. Том Дженкинс, рулевой — теперь форейтор. — Он потянул себя за вихор. — Грот-марсовый на «Превосходном», капитан Китс, сэр.
— Очень хорошо, Дженкинс. Тронулись.
Конюх принялся запрягать. Пока Дженкинс разматывал носовой швартов, Хорнблауэр отвязал кормовой и стоял наготове, оставив на тумбе лишь один оборот. Дженкинс неуклюже взобрался в седло
