Блевал Валера долго, успев в подробностях рассмотреть не только завтрак, но и вчерашний ужин. Болела голова, звенело в ушах, содрогались в спазмах кишки. Но Валера был упрямый и злой – и поэтому он пошел дальше.
Когда он увидел Бугая, блевать было уже нечем.
Он скорее понял, что это был пес Марины, нежели узнал его. Бурая шерсть свалялась и спеклась на палящем солнце, живот провалился, обнажив ребра, зубы щерились в злобном, так нехарактерном для Бугая оскале. Но на шее виднелся грязно-розовый ошейник с тусклым медальоном в виде косточки – и ошибки быть не могло.
– Да бли-и-и-ин, Буга… – Валера опустился на колени рядом с трупом. Он уже настолько пропитался этой вонью – удивительно, как может так смердеть такое маленькое тельце? – что перестал ее замечать. – Буга, ну как же так?
Пес молчал. По выпученному левому глазу ползал деловитый муравей. Правый вытек и запекся кровью и слизью.
– Буга…
Впалый животик чуть поднимался и опускался – словно пес еще дышал.
– Буга, Буга, – затормошил его Валера чуть не плача. – Буга…
Высохшая на солнце кожа треснула. С тихим чпоком, испустив желтовато-зеленое облако. И из прорванного живота на землю вывалился пульсирующий ком извивающихся червей.
– Тьфу, млять! – Валера вскочил на ноги, дрожа от омерзения.
Он не стал хоронить Бугая. Только швырнул на труп кусок лежавшей рядом картонки – и поспешил прочь, отплевываясь едкой слюной и вполголоса матерясь.
Через пару недель фотографий, которые он мог бы выставить на страничке, не боясь, что поймут, насколько те старые, уже не осталось. Можно было, конечно, купить похожего гриффона – или хотя бы любого другого и покрасить тому шерсть, – но, взглянув на цены подрощенных щенков, Валера отказался от этой мысли.
В конце концов, он не обязан поддерживать иллюзию, что все в порядке. Пусть Марина гниет дальше там, где она сейчас. Это был ее выбор.
И вместо того, чтобы выложить очередную фотографию пса, он репостнул из группы своего ломбарда пост о новом поступлении обручальных колец.
Бугай пришел к нему ранним августовским утром, аккурат после теплого ночного дождя, который колотил в окна и заливал подоконник.
Когда Валера открыл входную дверь, чтобы вынести мусор, мертвый пес сидел на половичке и приветственно стучал хвостом по полу.
Валера икнул, отскочил назад в квартиру и захлопнул дверь. Отдышался, сглатывая вязкую слюну, и прислушался к тому, что происходило в коридоре.
– Тук-тук, – стучал мертвый полураскисший хвост. – Тук-тук.
Валера сел на пол и потер виски. Белочка? Белочка в виде песика? Но в последний раз он пил на прошлой неделе, в пятницу, – да и то только пиво, пару бутылок. Галлюцинация? Опять-таки – не с чего. Веществ он не употреблял никогда – ну не считать же покурку по пьяни лет пять назад. Таблеток не принимал – лишь от головы что-то, да и то позавчера. Так что и глюк отметаем.
Может быть, Бугай на самом деле не помер тогда? Просто… очень неважно выглядел? А лопнувший живот и черви… ну собаки же живучи, да? Очнулся, зализал раны… и пришел, ага. Как там ему говорили – все псы возвращаются к своим хозяевам, да?
Он встал и трясущимися руками открыл дверь. На половичке было пусто. Лишь лежало несколько комочков грязи и чуть тянуло липовым медом.
Второй раз он встретил Бугая, когда выходил из магазина – как и в тот раз, с упаковкой яиц и пакетом молока. Пес сидел там же, где он оставил его много-много дней назад. Розовый ошейник сгнил и висел на паре ниточек, от косточки остался только ржавый обломок. Бугай увидел Валеру и высунул сизый распухший язык. От передних зубов и клыков остались лишь раскрошенные обломки. По морде полз, крупно пульсируя, жирный слизень.
– Да блин! – Валера быстро оглянулся.
Люди выходили из магазина, не обращая внимания на жуткую полуразложившуюся тварь около своих ног. Какая-то бабка прошла совсем рядом с псом, зацепив его лапу своей тележкой. Валера услышал хруст гнилой кости и увидел, как лапа подогнулась – точь-в-точь как у мягкой игрушки с проволочным каркасом.
– Буга, – шепотом спросил Валера, опасаясь, что его примут за сумасшедшего. – Буга, это ты?
Пес застучал хвостом – в стороны полетели ошметки шерсти – и тихонько гавкнул. Точнее, попытался гавкнуть. На деле из глотки вместе с гнойными брызгами вышло что-то вроде гулкого бульканья – словно внутри собаки была пустота.
Валера отшатнулся – и снова заозирался.
Тетки, продававшие из картонных коробок зелень и ягоды, лениво болтали друг с другом. Какой-то мужик вышел из магазина с целой упаковкой пивных бутылок, поставил на землю, откупорил одну – и стал жадно пить, дергая кадыком. По пандусу лихо взлетел к дверям пацан на скейте – и, попав колесом в щербину, чуть не упал, потеряв равновесие.
Никто не видел мертвого пса. Никто не чувствовал этот легкий запах липового меда и высохших мух.
Валера снова перевел взгляд на Бугая. Собаки не было.
Лишь жирный слизень озабоченно копошился в пыли.
В третий раз Бугай встретил его в лифте. Когда двери вызываемой на первый этаж кабины раскрылись, в лицо Валере ударил черный упругий рой мух. Они облепили его, мгновенно забившись под воротник, в рукава, в подвороты брюк, закопошились в волосах, ушах и носу. Он закашлялся, замахал руками – но лишь загнал себе в приоткрытый рот с десяток мерзких тварей.
А потом мухи исчезли – так же внезапно, как и появились. Рассосались в воздухе, растворились в обшарпанных стенах подъезда. Он глубоко вздохнул, тряхнув головой, – и едва успел подставить ногу в закрывающиеся двери лифта.
А когда они открылись, он увидел в них Бугая.
Тот уже мало напоминал собаку. Скорее плюшевую игрушку – из тех, которыми любят украшать дворы в стиле «ЖЭК-арта». Прибитые к деревьям, насаженные на заборы, они мокнут под дождем, гниют в снегопаде – чтобы по весне пугать случайных прохожих облезлыми безглазыми мордами и распоротыми хлопотливыми птицами животами.
Бугай полусидел-полулежал. Перебитые в нескольких местах гниющие кости лап уже не слушались его. Из него словно вытряхнули часть внутренностей, перемешали – а потом запихали как в мешок, нимало не заботясь о том, чтобы хотя бы равномерно распределить. Он был какой-то… комковатый. Неровный. Бугристый.
И эти комки, неровности и бугры шевелились.
– Буга, – сказал Валера.
Бугай дернул хвостом. На полу лифта осталось пятнышко слизи и клок шерсти.
– Буга, мне надо зайти в лифт.
Бугай попытался отодвинуться, но лишь закопошился на полу, размазывая вокруг себя какую-то бурую жидкость.
Валера зашел в кабину и нажал нужный этаж.
– Я не могу пустить тебя такого в квартиру, – сказал он псу, стоя к тому спиной. – Я потом не отмою ее. Кроме того, я собирался ее продавать. Из-за тебя она потеряет несколько сот косарей – ты засрешь весь ремонт.
Пес за спиной молчал.
Когда лифт прибыл на нужный этаж, Валера вышел из него не оборачиваясь.
– Я не могу пустить тебя такого, – сказал он, глядя в стену. – Кроме того… ты же пес Марины? Вот и иди к ней. Все псы должны быть со своими хозяевами.
Двери лифта закрылись – и кабина устремилась куда-то вверх, на очередной вызов.
Когда Валера обернулся, пса на площадке не было. Лишь барахталась на полу черная муха с переломанным крылышком.
В четвертый раз Бугай появился сразу в квартире.
И не один.
Марина сидела в кресле, закинув ногу на ногу и подперев щеку ладонью. Распоротый живот распустился багровым цветком. Сизыми червями из него извивались внутренности.
«Длина человеческого кишечника составляет примерно четыре метра», – почему-то пришло в голову Валере. И эти четыре метра, истекая гнойными соками и слизью, сейчас лежали на ковре. Том самом ковре, который Марина с такой любовью выбирала в «Икее» и на который запрещала вставать в уличной обуви. Там, где сукровица и липкая жижа уже впитались, ворс дыбился и вонял тухлятиной.
