себя воображает? Наорал на меня и повесил трубку, едва я попытался что-то ответить!
Он смолк, а потом повернулся ко мне:
– Одно я вам скажу, Джеймс: он не посмел бы разговаривать со мной так лицом к лицу. – Злобно скрюченные пальцы приблизились к самому моему носу. – Я бы ему шею свернул, хоть он и ростом под потолок! Слышите? Я бы придушил этого…
– Но Зигфрид! – перебил я. – А как же ваша система?
– Система? Какая система?
– Ну ваш прием, когда клиенты не особенно вежливы, – вы ведь вносите это в счет, верно?
Зигфрид опустил руки и уставился на меня, часто и тяжело дыша. Потом погладил меня по плечу, отошел к окну и некоторое время созерцал тихую улицу.
Когда он снова ко мне обернулся, вид у него был более спокойный, хотя и мрачный.
– Черт побери, Джеймс, а вы правы! Это выход. Жеребца я прооперирую, но возьму десятку.
Я расхохотался. В те дни нормальной ценой был фунт или – если вам хотелось придать себе солидности – старомодная гинея.
– Чему вы смеетесь? – угрюмо спросил мой коллега.
– Как? Вашей шутке! Десять фунтов!.. Ха-ха-ха!
– Я не шучу. Я возьму с него десять фунтов.
– Ну послушайте, Зигфрид, у вас ничего не выйдет!
– А вот посмотрим, – сказал он. – Я этого сукина сына поставлю на место!
Утром на третий день я машинально готовил все для кастрации: прокипятил эмаскулятор, положил его на поднос к скальпелю, вате, артериальным зажимам, пузырьку с йодом, шовному материалу, противостолбнячной вакцине и шприцам. Последние пять минут Зигфрид нетерпеливо меня поторапливал:
– Какого черта вы возитесь, Джеймс? Не забудьте взять дополнительную бутылку хлороформа. И захватите веревки на случай, если он не ляжет… Джеймс, куда вы засунули дополнительные скальпели?
На поднос падал солнечный луч, пробиваясь сквозь плеть глицинии, завесившей окно, напоминая мне, что сейчас май и что нигде майское утро не разливает такое золотое волшебство, как в длинном саду Скелдейл-хауса, чьи высокие кирпичные стены с осыпающейся штукатуркой и старинной каменной облицовкой принимали солнечный свет в теплые объятия и проливали его на неподстриженные газоны, на заросли люпина и колокольчиков, на бело-розовые облака зацветших яблонь и груш и даже на грачей, раскричавшихся в верхушках вязов.
Зигфрид, перекинув через плечо намордник для хлороформирования, в последний раз проверил, все ли я положил на поднос, и мы отправились. Минут через двадцать мы уже проехали ворота старинного поместья и по заросшей мхом подъездной аллее, кружившей среди сосен и берез, добрались до дома, который смотрел из деревьев на простиравшийся перед ним простор холмов и вересковых пустошей.
Лучшего места для операции и придумать было нельзя: окруженный высокой стеной выгон с густой сочной травой. Великолепного гнедого двухлетку туда привели два весьма своеобразных персонажа – хотя других подручных у мистера Барнетта и быть не могло, решил я про себя. Смуглый кривоногий детина, переговариваясь со своим товарищем, то и дело дергал головой и подмигивал, словно они обсуждали что-то не совсем благовидное. У его собеседника морковно-рыжие, стриженные ежиком волосы почти сливались по цвету с воспаленной золотушной физиономией – казалось, только коснись кожи, и она начнет шелушиться мерзкими хлопьями. В самой глубине красных тяжелых складок шмыгали крохотные глазки.
Они угрюмо уставились на нас, и смуглый со смаком сплюнул почти нам под ноги.
– Утро очень приятное, – сказал я.
Рыжий только смерил меня взглядом, но Мигалка многозначительно кивнул и закрыл глаза, словно я отпустил двусмысленный намек, пришедшийся ему по вкусу.
На заднем плане маячила грузная сгорбленная фигура мистера Барнетта: изо рта свисала сигарета, на синем лоснящемся костюме играли солнечные зайчики.
Я не мог не сравнить гнусную внешность этой троицы с красотой и врожденным благородством коня. Гнедой встряхнул головой и устремил безмятежный взгляд на выгон. В больших прекрасных глазах светился ум, благородные линии морды и шеи гармонировали с грацией и мощью всего его облика. У меня в голове замелькали разные соображения о высших и низших животных.
Зигфрид обошел коня, поглаживая его, разговаривая с ним, а на его лице был написан фанатический восторг.
– Великолепное животное, мистер Барнетт, – сказал он.
– Ну так и не испортите его, и весь разговор. Я за эту животину хорошие деньги отвалил, – буркнул тот.
Зигфрид посмотрел на него задумчивым взглядом и повернулся ко мне:
– Ну что же, начнем. Положим его вон там, где трава повыше. У вас все готово, Джеймс?
У меня все было готово, но я предпочел бы, чтобы Зигфрид поменьше вмешивался. В подобных случаях я был только анестезиологом, а хирургом – он. Отличным хирургом, работавшим быстро и блестяще. Меня это вполне устраивало: пусть он делает свое дело, а я буду делать свое. Но вот тут-то и была зарыта собака: он все время вторгался на мою территорию, и это меня раздражало.
Крупных животных анестезируют с двоякой целью: не только чтобы избавить их от страданий, но и чтобы обездвижить их.
Естественно, такие потенциально опасные пациенты не позволят что-нибудь с собой сделать, если не принять необходимых мер.
В этом и заключалась моя задача. Из моих рук пациент должен был выйти спящим, готовым для операции, и мне частенько казалось, что самая трудная часть заключалась именно в этом. Пока животное не засыпало окончательно, я все время оставался в напряжении, чему немало способствовал Зигфрид. Он стоял у меня над душой, говорил под руку, что хлороформа я перелил – или недолил, – и просто не мог дождаться, когда анестезия сработает. Он то и дело твердил: «Но он же не ляжет, Джеймс!» И сразу же: «А вам не кажется, что следовало бы прихватить ремнем переднюю ногу?»
Даже и сейчас, тридцать лет спустя, когда я пользуюсь такими внутривенными средствами, как тиопентон, он своей манеры не оставил. Нетерпеливо притоптывает, пока я наполняю шприц, и тычет длинным указательным пальцем через мое плечо в яремный желобок: «На вашем месте, Джеймс, я уколол бы вот сюда!»
В то утро я нерешительно помедлил – мой партнер рядом, бутылка с хлороформом у меня в кармане, намордник болтается в моей руке. Как было бы чудесно, подумал я, чтобы вот сейчас, в виде исключения, он не вмешивался! В конце концов, я проработал с ним почти три года, так неужели я не сумею тактично ему намекнуть?
Я откашлялся:
– Зигфрид, я вот подумал… Может быть, вы где-нибудь посидите минуту-другую, пока я его усыплю?
– Что-что?
– По-моему, имело бы смысл, чтобы вы предоставили это мне. У него столько людей возле самой морды… а я не хотел бы, чтобы он заволновался.
