— Сейчас ты пройдёшь обряд очищения огнём, поклонишься тени великого Чингис-хана и попросишь у меня прощения. Тогда смерть твоя будет лёгкой.
Князь помолчал.
— Никогда не искал я лёгких путей. Так и так ведь смерть одна, а не две. Не стану я просить прощения за то, что защищал Русь святую от ворогов, и не стану выполнять никаких обрядов поганых. Душу свою осквернять не хочу!
— Бейте этого пса, пока не захрипит, — улыбнулся Бату.
Здоровенный, как русская печь нукер с разворота ударил князя в лицо окольчуженной перчаткой. Второй ударил в живот, и пошла потеха.
— Ещё, ещё! Так ему! — подбадривал Бату.
Упавшего князя били ногами сразу четверо.
— Согласен?
— Нет…
— Бейте ещё!
Когда князь перестал стонать и в самом деле захрипел, Бату сделал знак, и нукеры отступили.
— Боярин Фёдор, назначаю тебя коназом вместо этого пса. Ярлык получишь сегодня же. Но с одним условием: ты сейчас отрубишь бывшему коназу Магаилу его баранью голову.
Боярин Фёдор Олексич, которого всё время экзекуции держали с завёрнутыми назад руками здоровенные стражи, ненавидяще глянул на Бату-хана.
— Я своему отцу и благодетелю голову рубить не намерен. И пёс смердячий с бараньими мозгами тут токмо один — ты!
— Бейте их обоих, покуда шевелятся! — хищно оскалился Бату-хан.
Возникла небольшая свалка — теперь не меньше дюжины стражей избивали русских послов.
— Хватит, довольно! — приказал Бату-хан. — Доман!
— Я здесь, Повелитель!
— Ты клялся в своей безмерной преданности мне. Возьми саблю и отруби им головы.
— С радостью, о величайший!
Поудобнее перехватив протянутую ему саблю, Доман шагнул к упавшим и в два взмаха отсёк головы и боярину, и князю.
— Куда покласть тыквы сии, Повелитель? — предатель держал обе головы горстью за бороды.
— Мне они не нужны, — скривился Бату-хан. — Можешь взять на память. Уберите падаль!
— Да будет долог и безоблачен век твой, почтеннейшая ханум!
Толмач князя Ярослава заговорил негромко и быстро, переводя. За время общения с монголами князь Ярослав немало понаторел в цветистых азиатских пожеланиях, и парень старался переводить точно — в таком деле это очень важно.
Старая монголка, одетая в багряные и голубые шелка, разглядывала гостей сквозь полуопущенные веки, и её пергаментное от старости лицо, изборождённое морщинами, не выражало никаких эмоций. Вообще невозможно прочесть что либо в этих узких щелях, заменяющих поганым человеческие глаза, пронеслось в голове у князя Ярослава. Тьфу ты, Господи, когда-нибудь вырвется вслух!
Старуха эта была не кто иная, как мать Повелителя Вселенной Гуюк-хагана. Хитроумный Плано Карпини свёл их вместе, утверждая, что это намного ускорит приём русского посольства самим Гуюком, и посоветовал не скупиться на подарки, способные тронуть душу старой ханум.
— Я рада видеть вас, гости из далёкой страны Урусии, — заговорила старуха, не меняя позы и выражения лица. — Садитесь и отведайте угощения за моим скромным столом.
— Почтём за огромную честь, великая ханум, — поклонился Ярослав. — Однако прежде позволь преподнести тебе наши скромные дары.
По знаку князя четверо витязей из свиты князя внесли здоровенный сундук, раскрыли его, обнажая шелковый блеск драгоценной парчи и искристый перелив собольего меха.
— А вот это, — Ярослав извлёк из сундука хитроумный кальян, сверкающий радужным стеклом и золотой отделкой, — пусть скрасит тебе долгие зимние вечера, почтеннейшая!
Наконец-то в узких щелях что-то блеснуло. Монголка протянула руку и взяла кальян.
— Хорошо, что ты догадался подарить мне такую штуку, коназ Еруслаб. Я буду курить гашиш и вспоминать тебя. Но садитесь уже!
Трое русичей — сам князь, толмач и боярин Фёдор Ярунович — присели к дастархану, «скромно» ломившемуся от различных яств. С немалым удивлением обнаружил среди них Ярослав и чёрную икру, паюсную и зернистую, а также осетровый балык немалых размеров.
— Оказывается, у вас тут тоже водятся осетры, почтеннейшая, — кивнул головой на блюдо с балыком князь, — я полагал, что такие осетры водятся только у нас…
— Эта рыба с реки Джаик, Еруслаб.
— Ого! Далеко отсюда та река… Как же летом удаётся доставлять?..
— Пустяки. Есть специальные люди для этого. Гонцы скачут день и ночь, меняясь каждые полчаса. За три дня рыба и икра доходят от Джаика до Харахорина. Но вообще-то рыбу ты, должно быть, немало ел и у себя дома. Я хотела угостить тебя иным блюдом… Кстати, как дела молодого Бату? — внезапно переменила тему старуха.
Князь Ярослав на мгновение растерялся. Каверзный вопрос, прямо скажем.
— Бату-хан покорил всю Русь мощью своей, и потому все мы данники его по праву… — осторожно начал Ярослав, но тут неожиданно вмешался боярин Фёдор Ярунович.
— Да будет здрав вовеки величайший Бату-хан, и величайший из величайших Гуюк-хан!
— Ну что же, — улыбнулась старая монголка. — Вот вам чаши, налейте себе сладкого вина и выпейте за здоровье их обоих.
Дождавшись, когда гости выпьют, старуха поднесла гостю другую чашу.
— А вот это тибетский чай, коназ Еруслаб. Его пьют в сильные холода, и тогда простуда не войдёт в твоё тело. Разумеется, сейчас тепло, но не ждать же тебе зимы? Вряд ли ты скоро сможешь попробовать этот напиток…
Ярослав Всеволодович принял чашу, выпил и крякнул.
— Интересный напиток…
— А теперь расскажите мне об Урусии, Еруслаб, — откинулась на гору подушек старуха.
Князь начал обстоятельно и степенно рассказывать о порядках на Руси, о городах, о нравах и обычаях. Боярин время от времени вставлял слово, старая ханум переспрашивала то одного, то другого, интересуясь деталями…
— Хорошо, коняз Еруслаб, — внезапно свернула беседу старуха. — Завтра мой сын примет тебя, прямо с утра.
— О, благодарю тебя, великая ханум!
— Хорошо-хорошо… А теперь я устала, извините, мои гости.
Когда русские послы откланялись и покинули покои великой ханум, подошедшая сзади служанка тихо проговорила — так, чтобы слышно было только самой ханум.
— Гуюк не давал согласия на это, госпожа моя. Он может быть недоволен…
— Мой сын может и не распознать угрозы, поскольку имеет храброе и доброе сердце! — сверкнула узкими глазами старая монголка. — Но я мать его, и вижу сердцем. Люди, пользующиеся доверием проклятого Бату могут быть только врагами моего сына, и никем больше. Успокойся, это очень хороший яд. Гуюк вручит ему ярлык, и урус уедет к себе довольный и здоровый. А умереть в дороге может каждый.
