… А потом они отдыхали, и Василько осторожно ласкал её грудь.
«Больно было?»
«Немножко…»
Родные глаза близко-близко.
«Это последняя боль, которую я причинил тебе, Мариша»
Мария глубоко вздохнула. Что-то разнылось сегодня сердце… Давно уже научимлась она спокойно воспринимать воспоминания вроде этих. Мысли, когда-то причинявшие жгучую боль, со временем выцвели, всплывая из глубин памяти, точно рыбы… Время лечит, говорят глупые люди. Нет, разумеется. Ничего не лечит оно, поскольку не обращается река времени вспять. Не вернётся беззаботное детство, не вернётся далёкая юность. Не отрастут утерянные на поле бранном руки-ноги. И не вернутся назад мёртвые.
Время не лечит. Время учит смирению.
Княгиня перевернула страницу. Ничего того, что помнит она, нет в сей летописи. Вот про урожай в то далёкое лето есть. Интересно, кому нужен тот давно съеденный урожай?
Мария переворачивала страницы, плотно исписанные характерным прыгающим почерком летописца Савватия, маленького смешного человечка с пегой бородёнкой. Нередко так и бывает — мощный ум заключён в весьма скромную оболочку…
И снова память вышла из-под контроля, явив внутреннему взору картину: за столом с горящей толстой свечой сидит книжник, пишет что-то, а напротив на столе возлежит роскошная белая кошка, носящая царское имя. Ирина Львовна пристально вглядывается в строчки, придирчиво контролируя качество текста — за этим отцом Савватием глаз да глаз нужен, не то понапишет своих фантазий… Страница дописана, и кошка одним движением лапы переворачивает её, коротко мяукнув: «работай дальше!»
Мария даже рассмеялась тихонько, до того отчётливым было видение. А тут что?
«…В лето шесть тысяч семьсот тридцать восьмое в славном граде Ростове свершилось наконец дело великое, начатое великим князем Константином Всеволодовичем, и сыном его Василько Константиновичем достойно завершённое — освятили храм Успения, дивной красоты строение, о коем с похвалой великой отзываются все гости приезжие. А святил храм преподобный игумен Кирилл, настоятель Рождественского монастыря, коего прочат в епископы Ростовские, как токмо передаст он обитель свою под руку преемника своего»
Да, точно описал Савваатий, всё так и было. Торжественный звон колоколов, ангельское пение хора, мощный глас епископа Кирилла… И по сей день стоит тот храм. Уберег его Всевышний от татарского разорения, а заодно и весь славный город Ростов. Уже давно нет того, кто заложил первый камень в основание его, князя Константина Всеволодовича, прозванного в народе Мудрый. Нет и владыки Кирилла…
И Василько Константиновича нет. Давно нет.
Мария прижала руку к сердцу. Да что такое сегодня, ноет и ноет… Даже сейчас ноет, спустя бездну лет. Обо всём почти может ныне вспоминать княгиня Мария Михайловна бесстрастно, а тут на тебе… Почти, да вот, как видно, не обо всём.
Мария перевернула страницу, прочла и усмехнулась.«…В то же лето родила княгиня Мария Михайловна наследника князю нашему Василько Константиновичу, и нарекли младенца именем Борис во крещении…» Нет, не способен никакой мужик, будь он хоть трижды умён, описать ЭТО. Тянущую, опоясывающую, разрывающую боль, писк младенца и глубокое, ни с чем не сравнимое ощущение — всё… Ой, мамочки, да ведь всё уже, это что выходит — я теперь мама?!
Мария усмехнулась Зря она ропщет на покойного книжника. А ну-ка сама она смогла бы описать всё так, как это было НА САМОМ ДЕЛЕ? Сильно сомнительно…
Мелькают страницы одна за другой, скупо очерчивая давно прошедшие, улетевшие годы. Годы, напоённые светом и радостью, полные счастьем, как соты мёдом… «В лето 6739-е…», «В лето 6740-е…», «В лето 6741-е…» Ага, вот: «В лето 6744-е родила княгиня Ростовская сына князю нашему Василько Константиновичу, и нарекли младенца Глебом…»
Княгиня снова тихонько рассмеялась. Как у него просто всё, у Савватия — родила и родила, одного, а теперь вот второго… Как будто Ирина Львовна котят принесла. Кстати, нет ли тут и про котят от Ирины Львовны? Мария даже уголок завернула, будто пытаясь найти тайную закладку. Нет, не написал, воздержался премудрый книжник. Хотя с него и сталось бы, пожалуй. Должно быть, сама Ирина Львовна не позволила — крепко держала та кошка отца Савватия, порядок блюла…
И вдруг словно потемнели и без того чёрные буквы.
«…В тот же год зимой пришли из восточных стран на Рязанскую землю лесом безбожные татары. И начали они воевать Рязанскую землю, и пленили ее до Пронска, и взяли всё Рязанское княжество, и сожгли город Рязань, и князя их убили. А пленников одних распинали, других расстреливали стрелами, а иным связывали сзади руки и убивали. Много святых церквей предали они огню, и монастыри сожгли, и села, и взяли отовсюду немалую добычу; потом татары пошли к Коломне…»
Вот так и кончилась та прежняя, счастливая жизнь. Теперь уже кажется Марии порой — да полно, да не сон ли всё это?
А вот и почерк летописца изменился, другими немного стали буквы, выводимые отцом Савватием. Изменился он после того, как увели безобидного книжника в полон, да как пытали железом калёным до смерти почти. Да после того, как валялся он в избушке у лесной ведуньи, медленно отползая от той грани, за которой возврата нет…
Следующую страницу Мария перевернула не читая. Не нужно… Не сейчас. А лучше никогда больше. Потому что она и так наизусть знает всё, что там написано…
Сердце всколыхнулось болью, и Мария торопливо нашарила склянку с настоем лечебных трав. Глотнула раз, другой, морщась от терпкой горечи и запаха валерьяны. Полегчало вроде… Да, отпустило.
Вот так началась и для неё, Марии, геенна огненная. Как немного раньше началась она для сестры её, любимой старшей сестрички Фили… Так и не стала Феодулия Михайловна княгиней Суздальской. Не сбылось счастье, только краешек показало, да не далось…
Княгиня перевернула несколько страниц назад, нашла ту запись.
«В лето шесть тысяч семьсот сорок первое случилось в граде Суздале несчастье великое — скончался князь Суздальский Фёдор Ярославич, прямо в день свадьбы своей с княжной Феодулией, дочерью князя Черниговского Михаила Всеволодовича. И осталась княжна Феодулия невенчаной, и пошла в монастырь Суздальский, где и приняла постриг под именем Евфросиньи, став инокиней сей обители…»
Да, всё верно записано. А что ещё можно записать? Разве можно описать глаза невесты, в день свадьбы ставшей вдовой?
И снова всплыло из глубины — нездешний взгляд сестры и мёртвый смех.
«Дитё ты ещё, Маришка. Всё ещё дитё. Ох, как это было бы здорово, сейчас бы помереть мне! Да токмо чувствую я, что не окончены испытания мои. И не станут они, злыдни эти… К чему? Дело сделано. Кому нужна соломенная невеста? Пусть идёт на все четыре стороны…»
