дверей и не имея силы произнести ни слова.
— Что это такое? — отозвалась первая Цеся. — Сильван, объясни нам, сделай милость, это что-то непонятное! Что значит эта нежность твоей прекрасной незнакомки к пану Вацлаву? Ведь она, кажется, видела его только раз. Право, — прибавила она с принужденным смехом, — я могла бы сообщить кое-что Фране! Вы делаете большие успехи в Варшаве.
— Я ничего не знаю, я ничего не понимаю! — ответил он оправдываясь.
— Я знаю все и вижу, что меня начинает преследовать какое-то свирепое фамильное несчастие: дело просто слепого случая. Нужно же, чтобы Вацлав был похож как две капли воды на покойного мужа Эвелины. Это удивительно!
— Я? — воскликнул Вацлав.
— Барон говорил мне об этом, — прибавил Сильван с живостью, — и заклинал меня всем, чтобы ты не посещал их дом и не нарушал их спокойствия, раскрывая старые, уже заживающие раны.
— Барон тебе говорил это? Барон тебя об этом просил? — спросил Вацлав. — Но отчего же ты не сказал мне этого прежде? Я бы и не показался. Зачем же этот же самый барон так неотступно приглашал меня сегодня к себе?
— Разве ты не понимаешь этого? — заметил ему Сильван. — Это было при дочери! Но мне кажется, что можно положиться на твое сердце: ты не будешь так жесток, не станешь мучить бедной женщины; тебе надо уехать из Варшавы.
— Не показываться ей больше! — перебила Цеся.
— Лучше всего было бы уехать, — прибавил Сильван, — этот случай и мне страшно помешал; я был уже на прекраснейшей дороге, а теперь я надолго отодвинулся.
Он произнес эти слова с упреком, так что Вацлав, затронутый ими, обиделся и сказал:
— Я тут, по крайней мере, нисколько не виноват.
— Извини меня, — сказал Сильван, быстро подбегая к нему, — никто не виноват, кроме моей судьбы, проклятой судьбы! Тем не менее — это меня убивает.
Вацлав, не желая быть свидетелем дальнейшего развития этой неприятной сцены и принимая ее горячо, несмотря на упрашивания Цеси, взял шляпу и вышел в беспокойстве.
— Скажите же мне, графиня, как понравилась вам Эвелька! Очаровательна, не правда ли? Ангельское существо!
— Очень хорошенькая! — ответила мать, думая про себя, что сама была когда-то далеко красивее.
— Хорошенькая? — спросил Сильван.
— Даже красавица, — прибавила Цеся, — но как-то сентиментальна, плаксива.
— А отец? А тон? А образование? А образ жизни? — начал опять Сильван. — Как приятно видеть в них людей высшего круга!
— Что же тебе из всего этого, когда Вацлав попортил все твои ухаживания? — перебила мать. — О, этот Вацлав, это злой дух нашего семейства! Недаром, недаром я постоянно чувствовала к нему инстинктивное отвращение; все наши несчастья начались от него и имеют с ним какую-нибудь связь.
Цеся только вздохнула, а Сильван воскликнул:
— Я его сейчас отправлю в деревню! Пусть едет, пусть женится на своей Фране, пусть будет счастлив, но пусть же не портит мне дела.
— Успокойся, — заметила Цеся, — он там больше не будет, а выгоняя его отсюда, ты, пожалуй, обидишь его как раз в ту минуту, когда он может пригодиться нам.
Сильван замолчал, но нахмуренное чело его показывало, что он не может свыкнуться с мыслью о неудаче и решился или победить, или погибнуть.
Огорченный Вацлав воротился в свою квартиру, разрываемый чувствами, которых сам не понимал. Воспоминания о Фране, дразнящий образ Цеси, отлично притворяющейся равнодушной, грустная фигура молодой вдовы с глазами, полными слез, мешались в его воображении; Вульки, однако ж, с Франей чаще всего являлись его сердцу! Он чувствовал, что там было его невинное, спокойное, настоящее счастье. Но сердце человеческое ненасытимо, но человек так слаб! У Вацлава уже недоставало силы думать об одной невесте, и он грешил, совращаясь мысленно с дороги, по которой дал себе слово идти до конца жизни. Чувствуя это, он рад был поскорее выехать из города, где еще удерживали его неумолимые дела день за днем, не позволяя даже назначить день выезда. Между тем с каждой почтой он писал ротмистру, Фране и Бжозовской, не касаясь того, что встретило его в Варшаве, а открывая только свои чувства и тоску? Именно за таким длинным письмом, в котором не было ничего решительно, кроме сожалений и вздохов, застал его на другой день около полудня барон Гормейер. Смешавшийся Вацлав должен был принять его, не зная, чему приписать такой скорый визит; гость с улыбкой сам стал его объяснять.
— Вы простите, что я надоедаю вам, — сказал он с принужденною вежливостью, — но, как отец, я не могу равнодушно смотреть на слезы дочери, и если представляется возможность облегчить ее горе, ищу всех средств только бы сделать это.
— Брат мой, — перебил его живо Вацлав, — уже говорил мне об удивительном сходстве лиц, которое приобрело мне незаслуженный прием у вас, говорил мне также о вашем желании, чтобы я своим присутствием не терзал сердца вашей бедной дочери: будьте уверены, что я исполню это желание.
— Кто вам говорил? — спросил барон со странной улыбкой. — Граф Сильван? Вероятно, он имел на это какие-нибудь свои причины; но, ей-Богу, я хочу совершенно другого. Для нее, для бедной Эвелины — успокоительное лекарство видеть живым, по крайней мере, то, что она схоронила и оплакала; она обманывается, но утешается. Я именно хотел просить вас, чтобы вы посещали нас часто, часто, это будет ей милостыней.
— Барон, это такой странный случай, — сказал Вацлав через минуту, — что в правилах общежития нет для него ни одной готовой формы. Положение мое, в самом деле, становится чрезвычайно неприятным и, может быть, опасным; а люди…
— Люди пусть говорят, что хотят, — возразил барон, — мне от этого ни холодно, ни жарко! Эвелина точно так же, как и я, пренебрегает общественным мнением: сердце отцовское заботится хоть о минутном ее спокойствии.
— Мне кажется, — прибавил Вацлав, — что этого спокойствия надо искать другой дорогой, не возбуждая чувства, которому предназначено умереть или принять другое направление.
— Именно на вас я надеюсь, вы убедите Эвелину, — сказал барон, — вы имеете над нею страшную власть, вследствие, может быть, счастливого для нас случая: вы можете овладеть ее мыслями и чувством. Из глаз ваших и уст веет благородством и искренностью, поэтому я говорю откровенно и прошу вас горячо. Вы не можете пренебречь нашим несчастьем, когда можете помочь ему.
— Благодарю вас, барон, — сказал Вацлав, — но, кажется, я немного сделать могу вам пользы; я здесь проездом, ненадолго, обязанности призывают меня домой.
— Можно воспользоваться каждым днем, — настаивал барон, взяв за руку Вацлава, — не откажитесь, не откажитесь!
— Смешно было бы, если бы я задумался над такой ничтожной услугой; но мой брат…
— А, хорошо,
