Не раскрывая глаз, он протянул навстречу её голосу руки.
— Иди сюда.
— А куда же я денусь, — ответила она очень серьёзно.
От мягких тонких волос Пушинки так же пахло травами, летом, и он зарывался в её волосы лицом и ладонями. И было так странно, приятно странно ощущать её руки в своих волосах, на своём лице и теле. Ну да, щетины-то теперь у него нет, не колется нигде. И почему-то он совсем не беспокоился, что скрип и звяканье пружин побеспокоят Мать и Милку, что кто-то из них увидит его, занавеска-то отдёрнута, а ему… когда не насильно, не обманом и не за деньги — пришла вдруг необычно чёткая законченная фраза — греха нет и стыда нет…
Посреди ночи Гаор проснулся, оттого что вдруг пересохло в горле, и стал осторожно выпутываться из одеяла.
— Ты чего? — сонно спросила Пушинка.
— Пить хочу.
— Лежи, я принесу. А то ещё налетишь на что, перебудишь всех.
Замечание было резонным, и он остался лежать. Пушинка, еле слышно шлёпая босыми ногами — видно, за лёгкий шаг и прозвали так, подумал Гаор, а так-то она увесистая, есть за что подержаться — принесла ему в толстой фаянсовой кружке холодного щиплющего язык кваса. Квас — питьё летнее, это он уже знал хорошо. Зимой-то откуда?
— Откуда такой? — спросил Гаор, переводя дыхание между глотками.
— Мать варит, — ответила Пушинка. — У нас не переводится. Твой тоже его любит. Как приедет, так мы на ночь им в спальню целый кувшин ставим, а к утру пустой. Ещё?
— Нет, спасибо, — вернул ей Гаор кружку. — Давай, ложись.
— Экий ты скорый, — засмеялась Пушинка, — подождёшь, пока кружку отнесу.
Забрала кружку и ушла. Гаор ждал её, приподнявшись на локте и вглядываясь в тёплую спокойную темноту.
Пушинки не было долго. Или ему только так показалось? Но когда он внезапно ощутил её рядом с собой, у него вырвалось.
— Я уж заждался тебя.
Она засмеялась, погладила его по голове и легонько толкнула в плечо.
— Подвинься.
— А зачем? — Гаор ловко перехватил её и уложил на себя. — А если так?
— А хоть и этак, — рассмеялась она, — экий ты выдумщик.
— А я ещё и по другому-всякому могу.
— И за одну-то ночку всё перепробовать думашь? — смеялась Пушинка, выгибаясь под его ударами.
— А что, — вдруг вырвалось у него, — у нас ещё ночь будет?
Он тут же пожалел о сказанном, но Пушинка ответила просто и рассудительно.
— Ну так, твой-то ещё не раз приедет. А ему, чтоб выпить спокойно, ты за рулём нужен.
И Гаор вынужденно кивнул. Да, только на это у него теперь надежда. Чтоб хозяин ездил к своей… матери своего бастарда и брал его водилой. А по-другому не видать ему больше Пушинки. Так сколько отпущено ему, столько и его…
…Утром, когда Пушинка, осторожно разомкнув кольцо его рук, вылезла из-под одеяла, Гаор не проснулся. Только вздохнул и перекатился на спину. Пушинка укрыла его, проведя руками по его сильному, распластанному на постели телу, задёрнула занавеску, чтоб свет не побеспокоил его раньше времени, и вышла.
Просыпался Гаор против обыкновения медленно, словно всплывал со дна тёплого прогретого солнцем озера. Нашёл он как-то летом в лесу такое озерцо и долго купался, плавал, нырял, обсыхал на солнце и снова плавал. А потом гнал фургон, спрямляя по бездорожью, чтобы войти в график. Хорошо было!
Гаор открыл глаза и стал вспоминать. Чья это постель и как он в ней оказался. Ночью было не просто хорошо, а прямо-таки здорово, а… а времени-то сколько? Ему же ещё машину прогревать. За ночь выстыло всё.
— Рыжий, вставай, — позвал из-за занавески тоненький голосок.
"Милка, — вспомнил Гаор, — девонка-малявка, даже до малолетки не доросла, как он при ней голышом-то…"
— А одежда моя где? — ответил он вопросом, садясь в кровати.
— Держи, — вошла за занавеску Пушинка, — давай одевайся, умывайся, завтрак на столе уже. Твой вот-вот встанет.
Она бросила на постель его вещи и выскочила за занавеску, не дав себя обнять и бросив через плечо.
— Ботинки под кроватью.
— Так точно! — тихонько гаркнул ей в спину Гаор и рассмеялся.
Он потянулся, сцепив руки на затылке, и стал одеваться. Хорошо бы, конечно, в душ, но на нет и суда нет.
На кухне он умылся — Милка опять держала ему полотенце — и сел за стол.
— Ну, — Мать с ласковой усмешкой смотрела, как он ест, — как выспался?
— Отлично, Мать, — Гаор подмигнул ей, — тишина, покой…
— Как же тишина! — фыркнула Милка, — во всю ночь кровать звенела!
Гаор на мгновение замер с открытым ртом, но тут Мать и Пушинка засмеялись, и он засмеялся вместе с ними.
Завтрак оказался не хуже вчерашнего обеда.
— Ох, — выдохнул Гаор, с сожалением оглядывая свою опустевшую тарелку, — век бы так жил.
— Ел да спал, да? — спросила Милка.
— Точно, — рассмеялся Гаор и встал. — Спасибо за хлеб-соль да за ласку.
— Спасибо и тебе на добром слове, — поклонились ему Мать и Пушинка.
Милка подала ему его куртку, Гаор ещё раз поклонился им и пошёл к машине.
Уже рассвело, и в просвете между домами Гаор видел разливающееся красное зарево. Ночью шёл снег, Гаор достал из багажника щётку и стал обметать машину.
Когда открылась парадная дверь и Ридург вышел на крыльцо, машина была готова и Гаор сидел за рулём. Ридург легко сбежал по ступеням, подошёл к машине и сел на переднее сиденье рядом с Гаором.
— Готов? Поехали.
Гаор плавно стронул машину, ожидая распоряжений о дальнейшем маршруте: в багажнике ещё навалом коробок и пакетов.
— Домой, — наконец догадался о причинах его медлительности Ридург.
— Да, хозяин, домой.
Гаор прибавил скорость и пошёл на разворот. Карту он доставать не стал, хорошо представляя, где он и куда надо ехать. Ридург покосился на его сосредоточенно удовлетворённое лицо и усмехнулся.
— Что, котяра, ублажился?
Гаор неопределённо хмыкнул в ответ. Но следующий вопрос, вернее, высказывание хозяина заставило его окаменеть, и только вбитая ещё в училище выдержка подчинения и умения пропускать любые начальственные оскорбления мимо ушей удержала его от мгновенного ответного удара.
— Всех оприходовал? Никого не пропустил?
Сцепив до боли в скулах зубы, Гаор даже головы не повернул в сторону хозяина, продолжая вести машину по заснеженному скользкому шоссе. "Сволочь, гадина, — мысленно кричал он, — да пошёл ты… всех по себе меряешь?" И если бы хозяин сейчас ему хоть что ещё подобное сказал… он бы уж точно пошёл вразнос. Но… но на его счастье, ни его молчания, ни отвердевшего лица попросту не заметили.
Ридург благодушно рассматривал проносящиеся за окном заснеженные деревья и белые ровные поля. Он был доволен поездкой, а остальное его сейчас абсолютно не волновало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
