“Хризантема” была в восхищении. Она сказала, если бы не стенки комнаты и очень короткие провода от сенсографа, то я бегал бы и прыгал бы куда более эффектно. Пуму проиграла и она. Если то, что делала она, делал и я, то мне, право, стыдно все это вспоминать.
“Агонию” я прочувствовать отказался наотрез, хотя хозяйка предлагала мне целых пятьдесят долларов. Черт его знает, чем кончалась агония подстреленной пантеры…
“Хризантема” была жестокая и бездушная женщина. Когда вечером пришел пьяный мистер Берне, она убедила его сыграть “Агонию”. Я не видел, что с ним было, но только вскоре я услышал, как миссис Эвелина набирала телефонный номер и взволнованно вызывала врача. Но доктор приехал слишком поздно. Мистер Бернер скончался от паралича. “Рыжая Хризантема” оплакивала его целых два дня, а после принесла запись новорожденного тюленя. Я чуть не умер от смеха, глядя, как хозяйка таращит на меня круглые глупые глаза и, отпихиваясь руками, ползает по паркету.
После тюленей и моржей пошли рыбы — акулы, треска, морские окуни и, наконец, мелкие красные твари, которые обычно плавают в аквариумах. Как с них записали сенсограммы — ума не приложу. Теперь мне приходилось время от времени вытаскивать “Хризантему” из бассейна полуживой, потому что она пыталась дышать жабрами. Будучи акулой, она откусила мне палец…
Даниэль Куппер вытянул левую руку. На месте мизинца остался уродливый бугор. Мы сочувственно вздохнули.
— Я решил уйти из дома “Рыжей”. Мне стало просто противно там жить. В доме стало пахнуть зверинцем.
В течение нескольких недель в Квизпорте были модными записи кобр и питонов, после разных ящериц, затем насекомых, и я решил, что, слава богу, скоро весь животный мир кончится, проклятые толстосумы опустятся до самого его дна и успокоятся. Меня очень забавляло смотреть, как моя хозяйка повторяла всю эволюцию Дарвина, так сказать, наоборот. Когда она стала жабой и неподвижно сидела на краю бассейна с открытым ртом, ожидая, когда в него влетит муха, я подумал, как хорошо, что простым людям недоступны мерзкие изобретения, превращающие человека в последнюю скотину. И еще я подумал, что нужно серьезно подумать над тем, какие изобретения разрешать, а какие нет. Нужно выбирать только те, которые не унижают человеческого достоинства и не превращают в жабу или в козла.
Действительно, вскоре до правительства дошли слухи о том, что делается в Квизпорте. Жители кэмпа друг друга загрызали, душили, кусали и глотали. Просто озверели в буквальном смысле слова. В ночном клубе устраивались сеансы под заглавием “Джунгли”, где собирались несколько десятков шакалов, тигров, медведей, гиен, кобр и крокодилов — в общем, целый зоопарк, и то, что там творилось во время проигрывания записей, трудно представить. Каждый “сеанс” кончался серьезными увечьями и двумя–тремя умопомешательствами.
Ван–Бикстигу предложили убраться из страны в двадцать четыре часа. И вот перед самым отъездом он распродал несколько десятков записей с таинственным заглавием на каком‑то чудном языке. Он утверждал, чти эта запись — неповторимый научно–технический рекорд его фирмы, и что она содержит такие ощущения, которые стоят не менее пяти тысяч долларов за штуку.
Стоит ли говорить, что “Хризантема”, которая прошла уже через все, жирная и грязная, отупевшая полуидиотка с трясущимися руками и отвисшей челюстью, была первой, кто купил последнюю запись Ван–Бикстига. Перед тем, как ее проиграть, она приказала мне уйти.
— Это я должна прочувствовать в одиночестве, — сказала миссис Эвелина. Целый час я ходил по улицам Квизпорта, предчувствуя что‑то недоброе. Во всех домах были погашены огни. Весь кэмп как будто вымер, но я знал, что это не так. Одуревшие бездельники проигрывали на себе что‑то, чего я не знал. Тишину иногда прорезали яростные выкрики, стоны и завывания. Из одного дома послышался такой страшный женский вопль, что я не выдержал и поспешил домой. “Рыжую Хризантему” я застал на полу мертвой. Платье на ней было изорвано, лицо искажено от ужаса, глаза навыкате. Я позвонил доктору. Мне сказали, что врачи разъехались по срочным вызовам и что миссис Эвелина поставлена на очередь.
Тогда я снял с магнитофона, ленту и начал отключать от хозяйки электроды. Я поразился, что электрод отвалился от поясницы сам собой. Раньше такого не бывало. И только тут я увидел страшную штуку: миссис Эвелина состояла из двух частей, верхней и нижней. Обе ее части соединялись вот такой трубкой…
Куппер вытянул свой указательный палец. Он у него был длинный, волосатый, толстый, кривой и желтый от табака.
— Вот такой перемычкой соединялся верх и низ “Хризантемы”. Я так до сих пор не знаю, почему она пыталась разорваться. Большинство смертей в Квизпорте произошли точно по этой же причине…
Куппер умолк. Слушатели долго не могли опомниться, пока один не спросил:
— И все же, что предполагают?
— Держат в тайне, — небрежно бросил Куппер. — Кстати, я сохранил на память последнюю ленту…
Он вытащил небольшую катушку с голубой наклейкой.
— А ну‑ка дай, прочитаем, что здесь написано.
— Непонятно. По латыни.
— Я знаю латынь, — вдруг сказал молодой парень, студент–медик.
Он взял катушку и прочитал: “Бацилла коли. Митозис”.
— Господи, так ведь это!..
— Что? — уставились мы на студента…
— Это кишечная палочка в период деления… Бактерии ведь размножаются делением…
ФЕРМА “СТАНЛЮ”
По–видимому, можно вырастить законченный индивидуум из одной–единственной клетки, взятой, например, из кожи человека. Сделать эта было бы подвигом биологической техники, заслуживающим самой высокой похвалы.
А. Тьюринг. Может ли машина мыслить?
Он сидел на краю парковой скамейки, и его поношенные ботинки нервно топтали сырую землю. В руках у него была толстая суковатая палка. Когда я сел рядом, он нехотя повернул лицо в мою сторону. Глаза у него были красные, будто заплаканные, или, скорее, плачущие, а тонкие губы изображали месяц, перевернутый рогами книзу.
Взглянув на меня, он надвинул шляпу на глаза, а каблуки ботинок чаще застучали о землю.
Я встал и хотел было пересесть на другую скамейку, но он вдруг сказал:
— Нет, почему же, сидите…
Я остался.
— У вас есть часы? — спросил старикашка.
— Есть.
— Который час?
— Без пятнадцати четыре…
Он глубоко вздохнул и посмотрел туда, где за скелетами осенних деревьев возвышалось бесцветное здание клуба “Сперри–дансинг”.
Помолчав, еще несколько раз вздохнул и затем поднял шляпу над бровями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
